Сибирские огни, 2015, № 10

47 АНДРЕЙ ТАСЛИЦКИЙ СТАРОРУССКАЯ ИСТОРИЯ но целиться, как задерживать дыхание, как нажимать спусковой крючок. В первый раз Николай, соскучившись по стрельбе, допустил невольную ошибку: все десять пуль уложил в самое яблочко, чем вызвал пристальное внимание к себе и ненужные расспросы. Потом он овладел собой и стре- лял, стараясь не выделяться из уровня лучших стрелков их подразделения. Тем не менее винтовка его была неизменно в идеальном состоянии, и на разборах его всегда ставили в пример. Он похудел, лицо осунулось и постарело. Глупая ребяческая радость, оттого что ему дали пострелять, быстро прошла. Хотелось домой, он все время думал о Тасе. Изредка она писала о самых простых вещах, что все хорошо, в Старой Руссе уже настоящая весна, Костя работает на электро- станции. Николай отвечал в том же духе: у него все нормально, спит и ест хорошо, скоро все закончится. Но два месяца тянулись и тянулись, и он без конца думал об одном и том же: как они будут дальше жить с Тасей. Вынужденная пауза в их отношениях немного привела его в чувство. Он с ужасом вспоминал все свои безуспешные попытки добиться от нее близости, и ему было стыдно: как он, взрослый, много переживший, не- глупый мужчина, мог так бесцеремонно обращаться с девушкой, доверчи- во согласившейся стать его женой? Он же прекрасно знал, что она сиро- та, что она ни за что не вернется к больной старухе. А он, ослепленный страстью, пользовался ее безысходностью... «Отпусти ее, — услышал он однажды внутри себя чей-то тихий грустный голос. —Отпусти ее…Если она захочет уйти». — «Но я буду терпелив, не стану больше ее пугать. Я буду внимателен, нежен и завоюю ее любовь», — попробовал он было возразить. «Ты пытался два месяца, но ничего не достиг, — продолжал тот же грустный голос. —Не обманывай себя. Если это не произошло, то уже не произойдет никогда. Любовь даруется Богом. Значит, ты просто недостоин, чтобы тебя любили, и прекрасно знаешь, почему…» Он за- рывался лицом в колючую подушку, от которой пахло кислой капустой и портянками, и не желал больше слушать грустный голос. Но он доставал его всюду — и во время стрельбы, и в маленькой темной столовой, где сидели по десять человек за плохо оструганным столом, и ночью, когда он лежал, борясь с глухим страхом одиночества, а сверху ему на закрытые глаза сыпалась трухлявая солома. И тогда он понял, что никуда не убежит от тихого грустного голоса, потому что это его совесть — совесть мужчи- ны и русского офицера. И в последнюю ночь накануне отправки домой он не выдержал. «Хорошо! — закричал он, но молча, боясь разбудить тяжело и мучи- тельно спящих вокруг. — Хорошо, ты прав. Ты всегда во всем прав. Да, я скотина, грубое животное. Но я больше никогда не подойду к ней. Ты победил. Замолчи же теперь и дай мне уснуть. Мне еще о многом надо подумать, а когда ты шепчешь мне в ухо, какой я негодяй, то я не могу ни о чем думать…» И голос оставил его, но ненадолго, лишь до утра. Утром же, когда всех загрузили в машины и повезли в обратный путь, грустный голос ска- зал ему тихо: «Смотри же, не забудь. Ты дал слово». И он покорно за- крыл глаза и стал подбирать слова, которые скажет Тасе, когда вернется.