Сибирские огни, 2015, № 10

26 АНДРЕЙ ТАСЛИЦКИЙ СТАРОРУССКАЯ ИСТОРИЯ оделся, пробежал через гостиную и распахнул дверь ее спальни, забыв постучать. И, пораженный, замер. Тася лежала на кровати, румяная, в розовой кружевной сорочке с длинными рукавами. Лукаво улыбнувшись, она показала на дальний край кровати и сказала: — Садись. Костя растерянно опустился на кровать у ее ног. — Не спится, — пожаловалась она. — Такая яркая луна. Должно быть, полнолуние... — И неожиданно спросила: — А в Петербурге ты в какой гимназии учился? — На Лиговской, — машинально ответил Костя. — Потом ее стали называть школой номер двадцать семь имени Парижских коммунаров. — А я в Институте благородных девиц, — гордо сказала она. — У нас была одна девочка по фамилии Соколова с большим, как у Бабы Яги, носом. Представляешь?.. Ее, бедную, все так и дразнили: Баба Яга… А у вас было что-нибудь смешное? — Наверное… — Ну, пожалуйста, вспомни! От неожиданности ничего не приходило в голову. Была, правда, в гимназии одна история… Когда он родился, мать сказала отцу: — Хватит с тебя старшего. Этот мой будет, — и крестила по католи- ческому обряду. Потом его отдали в ту самую гимназию, где уже учился Анатолий, и через месяц отца вызвал директор. — Безобразие творится у вас в семье! — сердито сказал он. — Стар- ший брат катехизис учит, а младшего батюшка вместе с жидами за дверь выгоняет… Вы же приличная семья. Немедленно крестить! Всю гимназию собрали в парадной зале, его раздели до одних под- штанников и на глазах хихикающих гимназистов, бледного, трясущегося от холода и стыда, крестили… Поговорили еще о гимназии, о старом Петербурге, который Тася уже плохо помнила. Она совсем не представляла, каким он стал сейчас. Ей было все интересно, и Костя старался рассказывать как можно под- робнее, как выглядят улицы, магазины, во что одеваются дамы, каким стал Летний сад и Эрмитаж… — Тебе же утром на работу, — вдруг спохватилась она. — Иди-ка ты спать, а то мы завтра весь город оставим без света! И Костя ушел к себе. Он долго не мог уснуть, лежал и улыбался в темноте, сам не зная почему. Она постучала и на следующую ночь. И потом каждую ночь, словно между ними существовал уговор, им обоим известный, но вслух не про- изнесенный, он ждал, уже не раздеваясь, условного стука; дождавшись короткого, требовательного, легкого «тук-тук», шел к ней и садился на постель, куда она ему указывала, с каждым разом все ближе. Их раз- говоры делались все продолжительнее. Один раз ему не удалось заснуть