Сибирские огни, 2015, № 10

21 АНДРЕЙ ТАСЛИЦКИЙ СТАРОРУССКАЯ ИСТОРИЯ по ночам за стенкой рядом с ним и что у нее удивительно легкая походка, похожая на шелест весенних листьев. Очень быстро доктор и Костя подружились. Костя рассказывал про свою семью, про отца, про деда. Он вообще любил разговаривать со стариками: в их словах была какая-то почти забытая мудрость и не- спешность. На сегодняшний мир они смотрели с грустным недоумением. У доктора, как вскоре выяснилось, было свое горе, которое он носил в себе уже десять лет. Он родился в большой еврейской семье недалеко от Львова, родители и все родственники были добрые патриархальные евреи. Яков Моисеевич окончил институт, получил диплом врача, а вме- сте с ним право выехать за черту оседлости и самому выбрать себе ме- сто жительства. По случаю он купил неплохую практику в Старой Руссе. Думал сперва, что это временно, хотел позднее перебраться в столицу, но, к счастью своему или несчастью, влюбился в дочку учителя местной гимназии. Она была светловолоса, голубоглаза и очень красива, но — не еврейка. Однако его это не остановило: он сделал предложение и полу- чил согласие, а незадолго до свадьбы принял крещение. Из-под Львова пришло проклятие от родителей и всех многочисленных родственников, и больше они друг о друге ничего не желали слышать. У них с женой долго не было детей, Яков Моисеевич уже начинал думать, что это наказание ему за предательство, что ветхозаветный бог оказался сильнее бога хри- стианского, но тут судьба смилостивилась над ними и подарила сына. По словам доктора, это был необыкновенно умный, талантливый мальчик. Лёвушка очень рано выучился читать, и любимыми его книжками ста- ли «Три мушкетера» Дюма и «Следопыт» Фенимора Купера. Они уже мечтали, как он поступит в университет, как они купят ему практику, как он станет знаменитым и медицинские светила Санкт-Петербурга будут приезжать к нему за консультациями. Но тут вместо медицинских светил из столицы прибыла революция. Половина города заболела революци- онной холерой и посадила другую половину города в тюрьму, а кому не досталось места — расстреляли. Самое же печальное, что страшный недуг социальной справедливости поразил и Лёвушку. Он связался с какими-то активистами в кожанках, пару раз выступил на митингах, ходил с ними по церквям экспроприировать ценности, а потом вдруг исчез. Кто-то видел, как он садился в поезд, идущий на север, в столицу, другие уверяли, что он уехал на юг к Котовскому. Как бы там ни было, но с тех пор они не получили от него ни одного известия и не знали, где он и жив ли… —Может быть, он еще объявится, —сочувственно говорил Костя. Ему было искренне жаль старика, хотя помочь ему он, конечно, ничем не мог. — Столько лет уже прошло, — вздыхал Яков Моисеевич, аккуратно обходя очередную лужу. И сутулая спина его сгибалась еще ниже, а в темных глазах лежала тысячелетняя иудейская скорбь. Одно было плохо: как ни расспрашивал Костя доктора, какие бы хи- троумные ловушки ни ставил, Яков Моисеевич так и не открыл, в чем за- ключается Тасина болезнь. В ответ на все вопросы он лишь сконфуженно бормотал еврейские и латинские слова, понять которые было абсолютно невозможно.