Сибирские огни, 2015, № 4

89 АЛЕКСЕЙ ТАРАСОВ ЖЕЛТЫЙ ЦВЕТОК стюмах погрузили гробик в «газель» — и все. «И это — все», — про- говорил внутри себя Миха. На кладбище тоже обошлось без слов; Миха подумал, что так лучше, все равно люди в конечном счете говорят в ос- новном о себе, а не о том, кого хоронят. Только хмурый и ловкий парень в костюме негромко остановил девочку, сказав: здесь нельзя ходить, вот проход. Девочка стояла на чужой могиле: ее заинтересовали пластмассо- вые цветы. Когда кончилось, Миха усадил всех в машину и медленно ехал по кладбищенским улицам и переулкам, притормаживая у гранитных над- гробий друзей. Из всплывших в голове не всех нашел. Друзья проросли рябиной, сиренью. Из машины не выходил. Вспомнил вдруг: в начале 90-х проезжал вот так же медленно и внимательно по ответвлению местного Брода, ведущему на Театральную площадь. Здесь вечерами собирались все: бритые спортсмены со сломан- ными ушами, бандюганы со своими фифами. Свет . Они подъезжали- отъезжали, самым писком у них были даже не «девятосы» тогда, а «вось- мерки» цвета мокрого асфальта. А Миха на «хонде-прелюд» третьего поколения, машине для поцелуев, медленно, с шиком, опустив стекла и отчетливо слыша скрежетание зубов, раздвигал толпу, фыркая движком. Понтярщик. Кто рядом сидел — всех уж не упомнить, он, как Саддам, старался дважды в одном месте не ночевать. И под любовный гон под- вел теорию. Мульку , если пользоваться его терминами. Какая любовь, ржал он, что вообще за тупизм: две половинки, я нашел тебя… «Кого ты нашел? Чтобы выбрать лучшую, надо проверить весь тот миллиард жен- щин, подходящих тебе по возрасту. Иначе никого ты не нашел, а просто подобрал ту, что под боком…» Но миллиард, он догадывался, и ему не перепробовать. Ввел не только возрастной ценз, и формами все его под- руги были похожи: плечи шире попы; он не изменял себе. Так и будущая его «феррари» появилась из этой «хонды» с низким приплюснутым но- сом, предсказанная ее линиями, ее фантастическим силуэтом. И за ним по Театральной площади ехали его друзья. Они были жи- вые. Днем они выносили кресла из его офиса, ставили на тротуар, как в кинотеатре. Сидели на солнце, пили чай; мимо бегали студентки, тут про- легала тропа меда и педа. Это замедление, торможение, фырканье было кайфом. Миха поду- мал об этом с какой-то неизвестной новой горечью. Он намагничивал во- круг себя машины, фемин, злато; оно оборачивалось столпотворениями, пробками, гульбой, новыми нулями на счетах, тонны обращались в кило- тонны…Жил как жилось, гнал куда-то, скользил, лепил на себя все, что лепилось, запутывал и рубил узлы… Куда это все пропало? Или вся эта жизнь с ним тогдашним, полным жизни, нервов, электричества, ухающе- го сердца, испарин, осталась здесь, лежит вот с ними, под рябиной? Зря поддался тогда, сам себя обманул. Шел на Одессу, а вышел к Херсону. Дураком вырос. Когда все было в последний момент, в обрез, и жил в аврале, цейтно- те, нужен был всем. Сейчас на него смотрели лишь мать и эта женщина с