Сибирские огни, 2015, № 4

88 АЛЕКСЕЙ ТАРАСОВ ЖЕЛТЫЙ ЦВЕТОК 4. Он прилетел в родной город, мама болела. Накормила, напоила его чаем и уложила спать на огромный и неудобный белый кожаный диван. Миха подарил его родителям с первых больших денег, еще кооператив- ных. Диван сразу вытеснил югославскую стенку, затем кошку, которая его царапала. На нем никто не спал, кроме Михи, а он у матери бывал нечасто. Цепь здешних несчастий началась с другого подарка. Уезжая с Ма- рией, Миха переселил мать из этой квартирки в огромный загородный дом в чиновничье-банкирском поселке. Три этажа, земли вдосталь, «при- рода рядом». Чтобы мать согласилась переехать, велел рабочим разбить грядки, поставить теплицу, привезти чернозем. Заборы здесь были при- няты чисто символические, и соседи со своих лужаек косились. Потом поставил перед фактом: дом сторожить и грядки полоть не- кому. Ну надо так надо… Они с неделю прожили здесь втроем. Мать ходила за сыном и гасила свет: она уже осведомилась о ежемесячных коммунальных платежах за дом с электроподогретыми мраморными по- лами. Переселяться сюда совсем не стала, решила держать это великоле- пие за летнюю дачу. Прожила первое лето. В сентябре — уже собирала вещи ехать домой — упала с каменных ступеней лестницы, покатилась и сломала ногу. Открытый перелом. «Скорую» вызвала, телефон был в кармане, он выпал, разлетелся на части, но она сумела вставить на место батарею, собрать его. Дверь бригаде открыть было некому. Если через заборчик они смогли бы перешагнуть, то кто их впустит в дом? До сих пор неясно, доползла ли она до двери или что-то случилось еще. Она не пом- нит. «Скорая» приехала из райцентра, обезболивающего у них не было, вызвали городскую неотложку. Но и у нее, по новым порядкам, анесте- зия была фиговая, столь же напоминавшая реальную, как штакетничек у дома — забор. После этой ноги все и пошло как-то... Так оно и бывает, Миха знал: стоит раз дать слабину, и все. Прилетев и отоспавшись, на следующий день пошел с матерью на по- хороны ее подруги. Их было четверо: еще пришла племянница с маленькой девочкой. Та все хотела потрогать бабушку, вставала на цыпочки — как понял Миха, девочка ее совсем не знала, впервые видела. Уже мертвой. В детском гробике. Желтый, морщинистый лоб, какой-то голый, стыд- ный, прикрытый узкой белой бумажной полоской с буквами молитвы. Они были одноклассницами с матерью Михи, затем одногруппница- ми в пединституте, начинали работать в школе на Севере. Далее подруга уехала в Казахстан и полвека там учила детей. Помирать вернулась на родину. Они гуляли вечерами по улице, когда позволяло здоровье. Един- ственный сын, чекист был, большой человек, остался там, в Казахстане, и умер за четыре года до матери. У беспокойной девочки, точно роса, выступили бусинки пота на носу, русые кудряшки прилипли ко лбу. Вежливые молодые люди в черных ко-