Сибирские огни, 2015, № 4

186 переживаний. Вымышленное становится действительным, в противовес сухой га- зетной хронике, имеющей вид «тусклых перечислений». В этом для героя рассказа «День Победы» состоит преимущество художественной прозы перед журналист- ской статьей. Воспоминания пожилого челове- ка удается воплотить в художественной прозе в рассказе «Милосердные» в виде вставного повествования. Искусство оживлять хронику напрямую связано с особым качеством образности в рассказах Платона Беседина. Автор почти не рабо- тает с цветом, зато хорошо схватывается форма и то, что дает осязание. Образ создается посредством яркого метафори- ческого сравнения или соположения по- добий между воспринимаемым сейчас и известным ранее, между новым опытом и прежним. Такие ассоциации индивиду- альны. И сложно определить, чья эта ин- дивидуальность — персонажа или автора, кто из них подмечает все эти сходства. Повествование в рассказах Беседи- на часто ведется от первого лица. Это отвечает публицистическому пафосу его художественной прозы. Но здесь стоит копнуть глубже: у Беседина имеет место смещение ракурсов субъектной структу- ры; персонаж, от лица которого ведется повествование, и автор, как я уже гово- рила, не всегда различимы. Если взять за посылку полифоничность рассказов, то на ней, как на лакмусовой бумажке ро- манной, казалось бы, полифоничности, хорошо видно, что публицистический па- фос — не просто стилистический прием, а особенность структуры повествования. От классицистического резонерства из- бранных персонажей Беседина отлича- ет их особая «растворенность» в тексте. Собственно, интересный Беседину герой — это и есть текст. Как сказано в про- логе «Книги Греха»: «…все то, что есть на самом деле, это истории, которые мы рассказываем друг другу». Жизнь со- стоит из таких историй. И выбор историй мотивируется острым взглядом резонера. Кто-то из критиков писал, что герой Бе- седина — чудак, смотрящий на обыден- ный мир и удивляющийся ему. Персонаж, от лица которого ведется повествова- ние, — комический, резонерствующий, публицистический. Через героя проса- чивается автор и выливается в блестя- щих сравнениях, метафорах, эпитетах. Это текст, построенный по законам речи, которая интертекстуальна сама себе. Речь дает право глядеть автору че- рез персонажа. Многие главные герои, от лица кото- рых ведется повествование, — тридцати- летние писатели и журналисты. Эти герои схожи своей отчужденностью, в расска- зах нет их портрета (sic!), но есть голос. Потому как если жизнь — наррация, то человек прежде всего — повествующий голос. В этом отношении интересен рассказ «Восьмая шкала»: процесс рассказыва- ния в нем совпадает с процессом чтения. Чтение в данном рассказе равнозначно убеганию от мира, спасению («Послед- нее время только чтением и спасаюсь»). Случайное знакомство с попутчиком в ав- тобусе пропускается через представление о чтении: «Как это, в сущности, нелепо, что его, такого нервного, всклокоченно- го, зовут Слава. Ладонь у него грубая, мозолистая. После рукопожатия хочется перечитать Шукшина». Представление о чтении как о чем-то осязаемом дано так- же в рассказе «Черно-белый»: «Черно- белое объявление на деревянном заборе. Забор кособокий в мелких щепках — тронь, получишь занозу. Объявление грязное, вспухшее, в желтых разводах. Прочтешь — запачкаешься». «Восьмая шкала» — это рассказ персонажа, чита- ющего свое собственное повествование. Такое восприятие мотивировано резуль- татом самотестирования с повышенным значением по шкале шизофрении. Объ- яснение теста идет через закавыченную цитату, то есть текст вторичен, уже кем-