Сибирские огни, 2015, № 4

132 ПЁТР ДЕДОВ СПОЛОХИ мимо интересных мест, они гонимы одной целью. А он был и охотник, и рыбак не менее их, но из-за чудесного листа клена или паутинной сетки в росе на заре мог проворонить косача. Стыдно Два чувства дивно близки нам, В них обретает сердце пищу: Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам. Так сказал Пушкин. А что сейчас? Деревенское кладбище. Мы, русские, даже близкую память не бере- жем (об отцах и дедах, самых дорогих нам людях). А где же нам далекое — храмы и прочее — ценить? У нас с малолетства отбивали историческую память, противились тому, чтобы мы обрели свое самосознание... А ведь память — совесть наша и наша сила... Болтаем о священной памяти пред- ков, а рядом на самых дорогих могилках пасется скот... Вот вам и «вечный покой». Да и люди-то здесь схоронены какие, — отстоявшие Отечество на фронте и в тылу — соль земли, ее защитники, главная опора и мощь. Да это же наш всеобщий стыд! Просто не доходит до нас: а сами-то где будем лежать?! Стыдно! Если самое родное и святое не в почете. Человек стал человеком, когда стал хоронить своих предков и чтить их память... «И если есть высший суд совести и высшее утешение сердца, то пережить их можно лишь у отеческих могил, ибо ни перед кем так не ответственен человек за свою жизнь, как перед теми, кому он ею обязан». * * * В. Гюго: «Свобода одного гражданина кончается там, где начинается свобода другого гражданина». Очень верно: чтобы быть свободным, надо чтобы кто-то «осущест- влял», «работал» на твою свободу. А как иначе? Разве свободным, к примеру, был первобытный человек, живущий в пещере и охотившийся с каменным топором? * * * Обычно писатель интересен своими книгами. Владимир Констан- тинович Сапожников писал не только привлекательную прозу, но и был интересен сам по себе как человек. Красавец мужчина, крепкого сложения, хорошего роста, с резким орлиным профилем и зелеными, цепкими, но холодноватыми глазами, он нравился не только женщинам, но притягивал неординарными высказы- ваниями, своей кипучей энергией, чрезмерной горячностью. Меня всегда удивляло, как такой подвижный и громогласный человек мог часами сидеть над своими рукописями, когда нужно стоическое терпе- ние, полное одиночество и тишина...