Сибирские огни, № 3, 2014

ГРИГОРИЙ КРОНИХ. ДНЕВНИК БУЛГАРИНА. ПУШКИН —Послушайте, Фадцей Венедиктович, —медленно произнес Пушкин, заняв свое место. Вино капало с ножки бокала, но Александр Сергеевич не замечал этого. —То, что я сейчас в полной мере пользуюсь свободой —залог того, что вам я могу доверять безмерно. Но я боюсь доверять случаю. И те­ перь, зная о том, что есть этот список, я не смогу чувствовать себя впредь по­ койно. Случай может нарушить ваши расчеты и предать бумагу в чужие руки. Для меня это может стать катастрофой, впрочем, и для вас тоже. А прибавле­ ние нас к числу жертв восстания не желал ни Кондратий Федорович, ни кто- либо другой из его товарищей. Я не вправе ничего требовать, но попросить однажды могу — отдайте мне эту взрывоопасную бумагу. Впрочем, если вы считаете, что она должна храниться и далее у вас —как положено по завеща­ нию Рылеева —извольте... Но еще важнее, что бумага эта в чужих руках мо­ жет не просто сгубить, а заставит нас действовать и жить по чужим указани­ ям. Это особенно страшно. —Извольте, Александр Сергеевич, пусть это будет моим подарком в честь нашего примирения. Иначе бы вы могли счесть, что я специально оставляю бумагу себе, чтобы влиять на вас. Пушкин вздохнул с облегчением и, аккуратно сложив листки, бросил их в тлевший камин, который под утро зажег Ванька. Бумага чуть развернулась, почернела местами, а затем вспыхнула. Александр Сергеевич в тот же миг по­ веселел. —Выпьем за дружбу! Далее мы болтали, словно не было перерыва последних месяцев. Серьез­ ных тем в этот день мы намеренно уже не касались. 3 . Уходя, Пушкин уверил меня в совершеннейшем дружеском расположе­ нии и добавил: —Коли вам неприятно, Фадцей Венедиктович, то я зарекаюсь бывать у го­ спожи Собаньской. Мне наша дружба важнее. Я молча поклонился, и мы расстались. Верно —пока у меня был Пушкин, я украдкой взглядывал на часы: скоро ли ехать к Лолине? Это была и привычка последнего месяца, и глубокое не­ обходимое веление души. Теперь меня сильнее влекло к ней —я достиг счаст­ ливого положения, о котором столь долго мечтал, при том что главный сопер­ ник самоустранился. Вот в такой момент, как я заметил, и начинаются терза­ ния сердца. (Совершенно русская роковая черта, которая говорит, что я пол­ ностью принял образ мыслей моей новой родины.) Пушкин избежал этого терзанья (или уже миновал его) —он оценил дружбу выше любовной привя­ занности. Но она, верно, не была такой сильной, как моя — он ведь только хотел досадить мне, явившись к Каролине. Ему легко отказаться от того, что и так было не нужно еще неделю назад. Положительно —его дружба возвра­ щена неспроста! Какой ценой ему самому достался архив? Он видел портфель и мог, случайно заметив, узнать, но как он взял его у Собаньской? О том мне уже узнать не удастся. Возможно, ему пришлось поступить с ней жестоко, то­ гда и обратной дороги ему уже нет. Так в чем тут его благородство? Зато он в точности все знает обо мне, и это —ох как стыдно! Ему бы меня презирать, а он возвратом архива подарил мне единственную возможность для исправле­ ния ошибки. Пусть мне уже не быть совершенно честным в его и своих гла­ зах, но я не буду мучиться от непоправимости совершенного. Это великодуш­ но. Он также отказался от притязаний на Каролину. Но —стоп! Здесь Пуш­ кин изъявил желание подарить то, что и так принадлежит мне, за что запла­ чена самая высокая цена измена последней воле дорогого человека. В чем тут дар? В том, чтобы еще раз намекнуть на мое ничтожество и дать понять, кому я буду обязан своим счастьем с Лолиной? Или его намерение было про­