Сибирские огни, № 3, 2014

гах, с занесенной назад левой рукой и с уланской саблей в вытянутой правой. Я уронил саблю, фыркнул и, не сдержавшись, захохотал. Пушкин бросил­ ся ко мне в объятья и залился смехом облегчения. —Я ведь думал — зарубите! — весело сказал он, швыряя свою саблю. — Впервые вижу перед собой влюбленного поляка во всей красе. Страшное зре­ лище, хоть и комичное —не в обиду вам будет сказано. Я снова нахмурился, но злости в этом уже не было. Я бросился одеваться. Пушкин отвернулся. —Я... —у меня в горле пересохло. —Ванька, вина! —кричу я и, набрав­ шись храбрости, смотрю прямо на Александра Сергеевича. —Я действитель­ но люблю эту женщину. Очень сильно. Потому я и... —Теперь я понял, —просто сказал Пушкин. —А что думали? — Вызвать хотел... нет, прибить. Но потом решил, что одно извинение у вас может быть — я тоже любил и делал ради любви любые безумства... Со- баньская, кстати, до безумства может довести в два счета —я видел примеры: Мицкевич был в нее влюблен, так он бесился, как... как обезьяна в клетке. Каролина поражает воображение мужчин — она стихия, она Цирцея. Жаль, что вы не читали моего «Годунова». Собаньская послужила мне основой для Марины Мнишек. Мнишек —тоже полька, они схожи не только внешне, но и внутренне. Мнишек готова валяться в любых постелях, потому что ее глав­ ная цель, что бы она ни чувствовала к тому или иному мужчине, честолюбие... Впрочем, я отвлекся, сейчас вам не до литературы... Я догадываюсь, что мое волокитство могло способствовать тому, что вы согласились на условия Каро­ лины. Извините меня —для вас это, наверное, стало пыткой... —Не хочу и слушать, мой грех здесь больше. Я хоть и человек порывов, но обиду вам четыре месяца назад нанес сознательно. Каюсь в том, тем более что причина не в вас, а в посторонних обстоятельствах —верьте мне и простите, если сможете. — Оставим счеты, теперь поздно драться —вы одеты, момент упущен! — улыбнулся Пушкин и сел в кресло. — Чтобы вы не думали обо мне лишнего — и того довольно, что есть, — покачал я головой, —вот вам доказательство моей преданности. Я подошел к бюро и достал из секретного отделения несколько листов, ис­ писанных рукой Кондратия Рылеева —его почерк Александр Сергеевич дол­ жен помнить. —Вот то, что я никому ни при каких обстоятельствах показать бы не мог. Пушкин взял бумаги и тут же углубился в них. Лицо его обрело озабочен­ ное выражение. Когда в дверь сунулся Ванька с испанским вином на подно­ се, Александр Сергеевич вздрогнул и попытался бумаги даже укрыть. И не­ спроста — он держал в руках список временного правительства, которое хо­ тели учредить для управления Российской империей участники семеновской истории. Александр Сергеевич числился там, среди прочих, министром про­ свещения. —Какой закуски изволите? —спросил Ванька. —Вон иди, позову. Пушкин проводил моего слугу взглядом, потом оборотился ко мне. —И вы эго храните?!. Налейте, пожалуйста, я, верно, сам от волнения не смогу. Я наполнил бокалы и мы выпили. —Ну-у, удивили, Фаддей Венедиктович!.. Знал бы я ранее, по-другому бы себя вел... Но ведь это приговор для меня, черт возьми! Ссылка... как мини­ мум! Тем более что я, после прощения моего, подавал государю записку о вос­ питании молодежи... Теперь я вижу, что мог всегда доверять вам полностью, Фаддей Венедиктович. Верю всякому вашему слову и уже забыл все обиды: коли вы так поступали со мной, то у вас были веские причины. Пушкин встал, взял бутылку и налил вино. Рука его дрогнула, и прозрач­ ное пятно окружило основание бокала. ГРИГОРИЙ КРОНИХ. ДНЕВНИК БУЛГАРИНА. ПУШКИН