Сибирские огни, № 3, 2014

между Европой и Азией. И не как праздный турист, а как чуткий сей­ смограф, реагируя на любой сдвиг в архитектонике природных и людских стихий. Есть поэмы, где «Я» автора выступает на первый план так актив­ но, что перекрывает голоса своих персонажей или же явно говорит за них и вместе с ними, вступая в диа­ лог, споря, словно с самим собой. В «осевой» для книги поэме об этом сказано со всей откровенностью: «Где автор? Где юноши? Где Тэму- джин? / Уж не разберу я». В «Дерви­ ше», например, как будто ясно, что Берязев на стороне монаха с его «мо­ литвой о благодатном», о почвенном, о «Граде Добродетели Святой». Но и неправоту «пришельца со звездой на шапке» он, тем не менее, оплакивает: за свою веру во «всемирные имени­ ны» тот принес в жертву свою жизнь, а это, по высшим понятиям, бесцен­ но, нетленно. Как и сумасбродный Маодунь (Модэ), герой «Свистулек», жестокий гунн, несущий на себе и своих деяниях клеймо хищной, с раз­ бойным свистом, стрелы, разящей всех без разбора. Но его девиз далек от эгоизма циника и убийцы: побе­ дитель лишь тот, «чья воля с полетом едина», кто «крепит дружины кры­ ло», кто «бьется за Мать и за Сына» и за процветание родной земли. Уста­ ми этого буйного «свистуна» тут явно говорит сам автор поэмы. Такое, узнаваемое, всеприсут- ствие Берязева, связанное с держав­ ной тематикой большой и малой ро­ дин, не может удержаться в рамках «обычной» лирики. Голос автора час­ то открыто публицистичен. Не слу­ чайно именно такая, почти оратор­ ская по пафосу поэма «Исход» от­ крывает книгу: лироэпический герой здесь скорбит об уже исчезнувшей, как он считает, России и русских, чьих могил не найти, как и усыпали- ща Чингиса. Горечь поэта тем силь­ нее и личней (в поэме «Булавка» эта мера личного, личной «нетленной вины», измерена сгоревшей в родной избе иконой, от которой осталась од­ на булавка — последняя надежда на спасение от запустения дома и ду­ ши), что большинство поэм книги написаны в разрушительные 90-е гг. Включая позднеперестроечные и предперестроечные 80-е с их остро­ болевой экологической темой изра­ ненной индустриальным беспреде­ лом земли (поэма «Реки в горсти»), В 1991-1992 гг. написано и заглав­ ное «Знамя Чингиса», где слышно упование не столько на «сильную ру­ ку», сколько на воссоздание просто­ ра российского, евразийского по су­ ти. И потому даже тут, в этой монго- лоцентричной поэме, слышен голос другой великой русской, славянской поэмы — «Слова о полку Игореве», превратившей корыстный набег на половцев в бескорыстный гимн Дер­ жаве и евразийству. Так, в частности, считал Л. Гумилев, относя «Слово» к середине XIII века —эпохе сложных, чередующих вражду с дружбой, отно­ шений русичей с монголо-татарами. Вот и у Берязева в его «монгольской» поэме вдруг прорывается: «В крови одиночек таится народ... / Не лепо ли бяшет?!.» Другой несомненный эта­ лон для Берязева —Алтай. Это поис- тине сакральное место, где небо, степь и горы завязывают в какое-то небывалое целое времена и про­ странства, мифы и реальность. Здесь высвечивается духовность «храните­ лей мест» и антидуховность лживых «соглядатаев» (поэма «Соглядатай»), сюда влечет самоубийственных идо­ лопоклонников фетишей Белухи и Шамбалы (поэма «Люди льда»), рус­ ского святителя Николая и буддий­ ского Далай-ламу (поэма «Белый старец»), тут, наконец, находится «Мировой Столп», центр Азии, ко­ лыбель евразийства, где встречаются народы и веры, праведники и проро­ ки, поэты Берязев и Кублановский — как две ветви русской духовности — евро-азийской, «соловецкой», и азио-европейской, «алтайской». «Здесь можно необъятное объ­ ять», — восторженно пишет Берязев об Алтае. Но ту же функцию выпол­ няют и столь частые у автора книги эпилоги к поэмам. Мораль тут часто заменяют мечты и желания: увидеть, как «верная Сотня над родиной мчит» («Знамя Чингиса») или как мо­ лодой генерал женится на спасенной им мусульманке Айни, крещенной в Анну, в увенчание скорбной Балкан­