Сибирские огни, № 3, 2014

ского», вдохновитель будущих рус­ ских побед. Если, конечно, проник­ нуться духом его бескомпромиссной Ясы и культом героических нукеров, «сторожащих Кол Золотой», т. е. ми­ ровые устои, «Завет». Собственно, само это «Знамя Чингиса» является тем «Золотым Ко­ лом», на котором держится вся кни­ га, осью, вокруг которой вращаются другие произведения. «Поле Пела­ геи», например, говорит о том, как спасает «чудо Рода» и «деревянное тепло» бабушкиной деревни от выпа­ дения из времени, от безвременья и беспамятства. И в то же время о спо­ собности героя чувствовать другие времена почти физически: видеть во­ инов, ставших «на суровую тропу», слышать, как «скрипят телеги всех переселений». Признается он здесь и в том, что этот дар чутья на иные вре­ мена ему не всегда в радость. Но как бы иначе он мог создавать тогда поэмы, евразийские по своему поэтическому качеству, а не по зада­ нию? И по «заданию» ли Берязев на­ писал «Псковский десант», поэму о спасении не только «высоты» —точ­ ки на карте боевых действий в Чечне, и даже не России, которую они, эти десантники, теперь «во веки веков» охраняют свыше, «рядом с ратника­ ми Александра / И в ряду Куликовых полков»? Сотня «юнцов» спасает, в первую очередь, чеченцев от иллю­ зий джихада: один из них, прозрев­ ший, увидевший, что «все заветы ве­ ков оскверня и похеря, / Мы вдруг стали делить только власть и успех», увидел и «улыбку славянина», гибну­ щего во искупление и его грехов то­ же. «Я в ответ улыбнулся / и —обнял его». Не ведая того, что вновь испол­ нился завет Чингиса: сохранение Державы, которая крепится только великими жертвами, подобными «чуду на все времена». Даже если любви и объятиям предшествует вражда и война —таков закон не ис­ кусственного, а естественного, нели­ цемерного евразийства. Чаще оно понимается вполне конкретно, т. е. географически, как непрерывность пространства азиат­ ских и европейских земель и наро­ дов. В поэме «Тобук», чуть менее протяженной, чем «Знамя...», в одно пространство стягиваются Хакасия, «Казахия» и Алтай. И не по прихоти автора, а по тем точкам прикоснове­ ния к сути и смыслу человеческого бытия, которые обнаруживаются именно в этих сакральных местах. В каждом из них герою являлись де­ вушки на грани реальности и грез, оставляя свою заколку не просто на память, а в залог будущей встречи. Встречи по большому счету — как воссоединения человека с его роди­ ной, забыть которую ему не позволит эта заколка-тобук. Третья встреча, третья девушка оказывается самой символической: герой вместе с архе­ ологической группой откапывает ту самую «алтайскую принцессу», о ко­ торой сейчас знает весь мир. В горсти эта двадцати-с-лишним-вековая кра­ савица сжимает «половину заветной заколки». Значит, временных преград между людьми не существует, а про- странственно-географические — ус­ ловны и легко преодолимы. Если только человек живет памятью о род­ стве «времен и миров» и «жаждой бессмертья». Своего рода перекличка двух «бессмертных» происходит у Берязе- ва между «алтайской принцессой» из «Тобука» и Хамба-ламой Д.-Д. Ити- гэловым из «Ганлина», через семьде­ сят пять лет после успения буквально воскресшим в своем саркофаге. Поэт удивлен: возвращение это спустя три четверти века непонятно, его «смысл неизречен». Куда понятнее другой артефакт-символ — флейта Ганлин «из девичьей кости пустой», игра на которой каждый раз словно воскре­ шает девушку, а вместе с ней и всю ту целомудренную, почти райскую жизнь, «где травы мая цветут и не знают стыда». Это-то и есть подлин­ ное бессмертие. Оживший же лама, наоборот, тайна не жизни, а смерти: если начинают пробуждаться усоп­ шие, значит, мир на краю, значит, нужно чудо «предивное», указующее, «что не хлебом единым, / Нет, не хле­ бом единым!..» Евразийское пространство книги поэм Берязева обширно: как подлин­ ный евразиец, он сам немало путе­ шествует, постоянно стирая грани