Сибирские огни, № 3, 2014

ской войны, а может, в пику ей («Баллада о молодом генерале»), или как на вершинах Алтая — «не люди льда, а люди сада: травы, деревьев и цветов» («Люди льда»), И одним большим эпилогом к книге можно считать поэму «Великая Суббота», в которой у героя «Поля Пелагеи» уже нет священного страха «развопло- щенья»: теперь для него это уже «Ду­ ши Отчизна, поле Возрожденья». Словно все девятнадцать поэм кни­ ги, перед спящим героем проходят «эпохи и эоны», «человеческие ра­ сы», «произрастает мировое древо»; а утром «тихий ангел» Великой Суб­ боты улыбкой ободряет поэта на но­ вые пути и открытия, на новые по­ эмы. Берязев предстает в книге умуд­ ренным тем «до-Потопным знань­ ем», которое «дарит нам азиатская муза» с ее «архаикой слов и неведо­ мых рун вдохновеньем». И которые он получает, будто в наследство, от своих предшественников по евразий­ ской мощи и ярости стиха — своего «брата» и «хана стиха» П. Васильева, А. Плитченко, автора перевода гран­ диозного алтайского эпоса «Маадай- кара», и «атомного сказочника», адепта воинствующего славянства Ю. Кузнецова. В лаборатории такого «гремучего» стиха Берязев и вырабо­ тал тот слог летописца-ратоборца с чередованием длинной (словно «раз­ мышляющей») и короткой (словно «наступающей») строк, которым на­ писаны его главные поэмы; в пронзи­ тельной, порой на крик срывающей­ ся лирике — дерзкие и выразитель­ ные описания и пейзажи, рвущиеся из своих словесных оболочек: «Степь —/ это вольная стая запахов, / это за полночь — / лунной полыни плач, / это певчие волны цветущей ржи, / это тинные вздохи камышьих озер, / и волчицы жаркая пасть, / и тумана охоты душная заволочь». Можно спорить о композиции книги, о ее евразийстве, явно уклоня­ ющемся в «азийство», и о «чингисо- фильстве», особенно в связи с исто­ рическими судьбами России. Но главное — ощущение чего-то боль­ шого и важного, заряд, который несут в себе эти поэмы Берязева. Можно сослаться при этом на «ошеломитель­ ную евразийскую поэтику» с «этно­ центрической наступательной энер­ гией», сродни «скифской» у А. Блока или «милитаристской» у Н. Гумилева, но не «условной» или «аристократи­ ческой», а исполненной «волей к жизни» (А. Добрович, автор преди­ словия), можно оценить лироэпос Берязева в контексте всей его поэзии — как «непринужденную стихийную спайку» «пафоса и лиризма», с энер­ гетикой, лишь иногда переходящей «в нахрап» (Ю. Кублановский). А можно сказать, что в поэмах Влади­ мира Берязева есть тот простор, тот эпический объем, который и делает чувство ответственности за себя и за свою евразийскую родину не ритори­ ческим, «условным», а настоящим. В этом книга и убеждает читателя. Владимир ЯРАНЦЕВ