Сибирские огни, № 3, 2014

и мешочница-спекулянтка руковод­ ствуется теми же идеологическими по­ сылами, и ее авантюрный план — скрыть под пеленками вместо младенца «добрый пудовик соли» —построен на том же идеологическом постулате забо­ ты о детях как залоге будущего, дающем ей верный шанс попасть в теплушку и «нетронутой» вернуться к мужу. Пре­ дельно оскорбленные коварной игрой на их идейных убеждениях, конармей­ цы не останавливаются перед скорым судом: «Ударь ее из винта», — советует один из них, другой без колебаний сле­ дует его совету: «И сняв со стены верно­ го винта, я смыл этот позор с лица тру­ довой земли и республики» [53]. В многообразие сюжетно-компо­ зиционных поворотов и эмоциональ- но-семантического звучания детского мотива в литературе 20-х годов конар- мейский рассказ И. Бабеля вносит за­ метную художественную лепту по­ средством использования минус-при- ема, позволяющего среди других средств нарративной связности видеть стремление писателя противостоять адаптирующей силе официальной идеологии и в этом смысле существен­ но поколебать мнение о его «полном приятии революционной массы» [54]. При всей значимости фигуры остра- нения, актуализированной в основ­ ном благодаря сказовой манере повес­ твования, в рассказе «Соль» нельзя не ощутить глубины авторской иронии, не увидеть склонности к интонацион­ ному оксюморону, заметно снижаю­ щих пафос безоговорочного оправда­ ния революции. По мере приближения к середине 20-х годов меняется характер проблем, требующих неотложного разрешения. Кончилась гражданская война, на пе­ редний план выдвигаются задачи мир­ ного развития: восстановления разру­ шенного войной хозяйства, формиро­ вания нового характера общественных отношений, но эхо революционной эпохи долго будет отзываться в лите­ ратуре, вернее — не умолкнет в ней никогда, хотя с течением времени ха­ рактер ее художественного воплоще­ ния будет меняться. Революция, на­ чавшаяся как оправданный вызов экс­ плуататорскому режиму, с течением времени откроется опасными глуби­ нами непредвиденных процессов — тотальным преследованием инако­ мыслящих, приводящим к уничтоже­ нию целых классов; настоящим соци­ альным геноцидом, не останавливаю­ щимся перед «пожиранием собствен­ ных детей», что поставит литературу перед неизбежностью обновления ху­ дожественного языка, перехода от эс­ тетики романтизма к трезвому реализ­ му, от риторического пафоса к анали­ тическому взгляду на актуальные темы времени. Идейно-эстетические пере­ мены происходили незаметно, а иног­ да обнаруживались и много позднее — в условиях смены рецептивной опти­ ки. Не выпадал из общего русла лите­ ратурной истории и детский топос, и особенно показателен в этом отноше­ нии пример или, как принято с неко­ торых пор выражаться, «случай» [55] Аркадия Гайдара. В историю советской литературы он вошел как детский писатель, но глубоко не случайным было его автор­ ское самоощущение, отмеченное свойством особой проницательности: «Пусть потом когда-нибудь люди по­ думают, — размышлял он, — что вот жили такие люди, которые из хитрос­ ти назывались детскими писателями. Но на самом деле...» [56] На самом де­ ле в предназначенных для детского чтения произведениях с характерны­ ми для них занимательным сюжетом, живостью и эмоциональностью пове­ ствования скрывался недоступный детскому восприятию подтекст, каса­ ющийся нелегких проблем взрослой жизни, сопровождаемой чувством не­ проходящей тревоги, таинственной непроговоренностью поступков, не- гарантированностью человеческого бытия. В какую неведомую даль в рас­ сказе «Чук и Гек» и с какой целью едет с двумя мальчишками женщина в то самое время, в которое отцы в столь отдаленные места отправлялись не по своей воле? А в повести «Тимур и его команда» что за непостижимая беда настигла «дочь командарма», что по­ требовалось придти на помощь ей всей ребячьей округе? Но эти произ­ ведения увидели свет уже после 20-х годов, на исходе же их появилась главная книга Гайдара —полубиогра- фическая повесть «Школа» (1930).