Сибирские огни, № 3, 2014

ства: «Исполненная отчаяния и горечи, слушает Парунька ей только одной слышное. Глотает тяжкие вздохи. Гля дит, не видя, в желтеющие недра леса. И жцет» [47]. Неопределенностью ожида ния создается открытость финала: судь бы своего ребенка не знает и сама Па рунька, положившись на исход предсто ящего боя, которого не избегает во имя спасения ребенка, а именно ждет, поло жившись на слепую судьбу: «Ждет по следнего кровавого крещенья. Чтоб ути шить безграничную тоску..» [48]. Финальное многоточие погружает читателя в раздумье: останется ли жива Парунька, родится ли ее ребенок или погибнет вместе с ней, а если родится, не окажется ли «виновным» в своем происхождении, не ждет ли его участь «нахаленка»?.. Несмотря на заметную оглядку в сторону Вс. Иванова мотив невиннос ти ребенка выглядит в литературе 20-х годов достаточно вариативно, дав свое го рода подмотивные ростки и ответ вления в вариантах родившегося, но не увиденного ребенка, как в «Старухе»; нерожденного, как в «Бабьей печали»; и даже ложного, как в рассказе И. Бабе ля «Соль». В этом случае не лишним будет напомнить, что в плане данной статьи объектом рассмотрения являет ся не детский топос советской литера туры 20-х годов вообще, а лишь те сто роны и части его, где образ ребенка яв лен в своей знаковой сути, например, как признание абсолютной ценности человеческой жизни независимо от со циального статуса ее или как метафи зическое уподобление акта рождения постреволюционного мира состоянию детства, когда детство предстает как пробный камень человеческой истины, когда даже промельк, проблеск детско го образа сигнализирует о знаковой си ле художественного текста, и т. д. Ско рее всего, именно этим ключом и от крывается значение детского мотива в рассказе И. Бабеля «Соль». По сущест ву, в нем разыгрывается парадоксаль ная по своему характеру нарративная ситуация: ребенок как реальный образ в нем отсутствует, но на утвердившемся в советской идеологии отношении к ребенку построен его сюжет. В рассказе И. Бабеля детский мотив прочно вмон тирован в популярный в 20-е годы мо- тивный комплекс теплушки (железно дорожный вагон военного времени), многочисленные смысло-поэтические трансформации которого существенно обогатили художественный образ гро зовой эпохи, найдя воплощение в та ких, например, произведениях, как «Возвращение Будцы» Вс. Иванова, «Обычай ветра» В. Лидина, «Барсуки» («Про руку в окне») Л. Леонова, про никнув и в документально-мемуарную литературу [49]. Душевно очерствевшие от много летней жизни в боях, походах, в отры ве от семьи и нормального быта, испы тывая к тому же угарное чувство побе дителей, вершащих свое право на клас совое возмездие, герои И. Бабеля, рав но как и Вс. Иванова, В. Лидина, Л. Ле онова, из пестрой толпы рвущихся в теплушку однозначно выбирают спо собных к удовлетворению их корыст ного интереса. «Задаром нынче никто не везет...» [50], — убежден герой рас сказа В. Лидина. «Какой от старушо нок навар?» [51] —вторят ему герои Л. Леонова. Но для женщины с прижатым к груди младенцем конармейцы И. Ба беля делают исключение. Ей гаранти руют покой и неприкосновенность: «Садитесь, женщина, в куток, ласкайте ваше дате, как водится матерям, никто вас в кутке не тронет, и приедете вы, нетронутая, к вашему мужу, как это вам желательно, и надеемся на вашу со весть, что вы вырастите нам смену, по тому что старое старится, а молодняка видать мало» [52]. Однако по тону об ращения к женщине чувствуется, что не просто естественно свойственные человеку милосердие и сердобольность руководят хозяевами теплушки: есть в нем какая-то заданность, обнаружива ется своего рода идеологический при вкус, прорываются агитационно окра шенные ноты. Привычная конармей цам жаргонная речь в обращении к женщине с ребенком уступает место социальной риторике с чертами агита ционной призывное™: «надеемся на вашу совесть». Ребенок значит уже больше, чем ре бенок. Он воспринимается как обще ственное достояние, общенародная собственность в значении строителя нового мира, смены революционных поколений: «вырастите нам смену». Но