Сибирские огни, № 3, 2014

узнает о том, что Антипа убили, а в го­ роде осталась его «баба». Отрекшаяся от сына мать «надвинула ниже на лоб платок и спросила тихо: — Баба-то с дитем ай порожняя?» [43] Если с позицией Эренбурга, возво­ дящего социальную «злобу» в програм­ му жизненного поведения, Сейфулли- на объективно полемизирует, то с мо­ ральной максимой Вс. Иванова полно­ стью солидаризируется: дитё ни при чем! И старуха лихорадочно засобира­ лась в город: «Повивать надо к Марье идти. Кликай. Пойду потружусь. Тепе- ря и дети стариков не кормят, не то что чужие, даром. Пропитание нужно, не­ когда разговоры разводить» [44]. Не- винно-невиновное дитё, слабое и бес­ помощное, только что увидевшее свет способно приостановить мутный по­ ток злобы и ожесточения, внести лад в ход семейных отношений, восстано­ вить согласие с односельчанами. Но благостный финал сгладил бы остроту конфликта революционной нови, что противоречило творческим установкам писательницы, чуждой красивой рито­ рики, избегающей полуправды. Слиш­ ком тяжело давался опыт постижения новой жизни, чтобы одним махом раз­ веялись все сомнения и страхи, ушли «гнев и скорбь», зло переплавилось в добро. Легкое приятие новой правды противоречило бы правде художест­ венной, логике изображения неустой- чиво-упрямого характера героини. С одной стороны, взяв общечеловечес­ кую высоту признания классово чужо­ го ребенка, старуха предуготовляет се­ бя к поездке в город, с другой, приняв это решение, «с того дня будто таять начала». Сердце, надорванное внутрен­ ними терзаниями, не выдержало: «крепкая старуха была», но умерла, не увидев внучонка. О том, как не просто приживался в реальной действительности 20-х годов нравственный принцип: «дитё ни при чем», как глубоко проникли в повсе­ дневный обиход революционные ло­ зунги классовой непримиримости, по­ вествует Исаак Гольдберг в рассказе «Бабья печаль». Если героиня Л. Сей- фуллиной перед смертью успела узнать, что родившееся дитё —«внучонок», то в рассказе И. Гольдберга речь идет о еще не родившемся ребенке, не имеющем ни имени, ни пола, ни возраста, но уже попадающем под власть больших и не­ разрешимых проблем времени. Вы­ полняя задание партизанской развед­ чицы, таежница Парунька попала в плен к белочехам и была изнасилова­ на: проявить волю к сопротивлению значило в этой ситуации провалить бо­ евое задание. Вернувшись в отряд, из­ рядно потрепанный в боях и измотан­ ный условиями обитания в таежной глухомани, стала вместе со всеми «ра­ ны зализывать, силу копить, ярость и злобу лелеять в себе... Похудевшая, с незажившей рукой, с испугом каким- то на тусклом лице. Прежняя Парунька — и не преж­ няя. По-прежнему обмывает ребят, лохмотья от грязи отполаскивает, по- прежнему кашеварам помогает, по- прежнему готова здоровой рукой нести винтовку и гореть вместе со всеми зло­ бой борьбы. Но что-то дрогнуло в бабе» [45]. Трудно не обратить внимание на об­ щие черты социально-психологической атмосферы в рассказах «Старуха» и «Ба­ бья печаль» и сходство поэтических средств ее воспроизведения: те же «ярость и злоба», «злоба борьбы» у Гольдберга не просто доминируют в ду­ шевном мире героев как личностное мироощущение, а определяют цели и программу общественной жизни: «го­ реть вместе со всеми злобой борьбы». Тенденция к обобществлению косну­ лась не только имущественно-идеоло­ гических сфер жизни, но глубоко про­ никла в художественный язык времени, распространившись и на поэтическую стилистику, что, впрочем, искупалось небывалой новизной, остротой, яркос­ тью и своеобразием жизненного мате­ риала, порождаемого непредсказуемым ходом революции в России. Пример рассказа Гольдберга «Бабья печаль» убеждает в этом наглядно. Революция меняет не только структуру обществен­ ных связей и отношений, она способна влиять на ход генетических процессов, посягать на исконную природу челове­ ческих чувств. Ощутив беременность, Парунька испытывает смятение: «Того это дитя — окаянного, чужого насиль­ ника!..» [46] И ненависть к классовому врагу пересиливает материнские чув­