Сибирские огни, № 3, 2014

зов, так что порой трудно становится определить меру новаторства, степень художественного первородства, разве что исходя из времени создания и изда­ ния произведения. В сибирской дей­ ствительности 20-х годов эта особен­ ность литературного быта проявлялась особенно наглядно. В одно и то же время —в 1924 году выходят в свет два рассказа известных сибирских писателей —«Старуха» Ли­ дии Сейфуллиной и «Бабья печаль» Исаака Гольдберга, где образ ребенка отчетливо выявляется в своей знаково­ ценностной сути. В обоих рассказах повествование обращено ко времени гражданской войны и оба влекут не­ воспроизводимым позднее колоритом первых послереволюционных лет, ког­ да революционная новь предстала в своем первозданном хаосе, когда все перевернулось и не начало еще уклады­ ваться, а острота душевной боли от смертей, ранений, хозяйственно-иму­ щественных потерь не утратила своей непереносимости. В рассказе «Старуха» это смутное время передано через переживания де­ ревенской старухи, у которой револю­ ция отняла все: налаженный быт, мужа, даже право верить в Бога, и ближай­ шим виновником тягостного одиноче­ ства которой видится ставший больше­ виком сын Антип, попытки которого восстановить и наладить отношения с матерью она неистово отвергает, стра­ стно отстаивая свою непримиримость: «Нет, милый, нет, сыночек, на горе да на беду выношенный, выращенный, на свое мать не повернешь. До старости донесла веру. Не зря спина колесом, жилы на руках узлами и маятная ломо­ та в костях» [40]. Ее монолог, то обра­ щенный к сыну, то внутренний, обра­ щенный к самосознанию, органически переходит в авторское повествование, через некоторое время снова возвраща­ ющееся то к исповедальному слогу ге­ роини, то к диалогу ее с сыном, в ре­ зультате чего нарратив оставляет у чи­ тателя ощущение непосредственно на его глазах длящегося действия, создает впечатление живой достоверности на­ ступившего времени. Художественный мир Сейфулли­ ной не однозначен и не прямолинеен, он подчинен бинарной модели миро­ здания: он явлен не по принципу «бы­ ло плохо — стало хорошо» или «было хорошо —стало плохо», а в состоянии поиска путей и обретения бытийной стабильности. У старой женщины есть своя философия жизни, восходящая к национальному менталитету, христи­ анской картине мира и временами зримо выявляющая авторскую пози­ цию: «До старости нерушимо донесла свою веру: под богом в покорности че­ ловек ходить должен. Каждый под своим ярмом, на своем месте. Мужику всей кости мужицкой положено тру­ дами хлеб добывать, родить детей и ос­ тавлять их взамен себя в запряжку та­ ких же дней, какие прожил сам. И жи­ ли, и трудились. Не без скорби, не без боли, но хозяйствовали. Не на первом счету, но и не последними среди почи­ таемых в деревне, правильных, хозяй­ ственных были» [41]. Действительно, тяжкой выглядит в исповедании деревенской старухи доля сибирского крестьянина, но от века за­ веденный порядок не лишал человека душевного покоя и давал надежду на справедливый исход «правильной, хо­ зяйственной» жизни. В рассказе Л. Сейфуллиной «неправильность» на­ ступившего времени выдает его эмоци­ онально-психологический климат, оп­ ределяемый эскалацией социальной вражды, классового ожесточения и не­ примиримости. И если художествен­ ная логика рассказа И. Эренбурга, ис­ ходящего из однозначно понятой прав­ ды, склоняет не просто к оправданию, но и к исповеданию «злобы» и «вели­ кой Ненависти», то ценностная окрас­ ка лексем «злоба, злость» в рассказе Л. Сейфуллиной принципиально иная. Характерна мотивная плотность ее в рассказе: «сказала злым голосом» (с. 213), «лицо от злобы даже помолодело» (с. 213), «и сердце опять злобой и болью распалялось» (с. 214), «самосильные люди за реквизиции городские на Ан- типа злобились» (с. 215), «глядя на сы­ на, распалялась» (с. 216), «только гнев и скорбь за последние дни» (с. 216), «мать смотрела на него злобно» (с. 217). В этом повествовательном контексте принятое матерью решение выглядит незыблемо-непоколебимым: «Нет у меня сына... Отрекаюсь» [42]. Но ситу­ ация резко изменяется, когда старуха