Сибирские огни, № 3, 2014

жественных достоинств рассказ Вс. Иванова оказал на современных ему писателей немалое влияние: без пре­ увеличения можно сказать, что рассказ создал поле особого духовного напря­ жения, что возникло в своем роде мета- текстовое пространство, восходящее к прозвучавшим в нем мотивам. Однако востребованной оказалась не глубина его нарратива, связанная с постижени­ ем неизбывных противоречий револю­ ции, а главным образом тот мотивный комплекс, который восходил к пробле­ мам соотношения личных и обще­ ственных интересов, классовых и об­ щечеловеческих начал в поведении лю­ дей революционного времени — при­ чем в строгом соответствии с его идео­ логическими требованиями. Когда двумя годами позже М. Шо­ лохов в рассказе «Шибалково семя» об­ ращается к тому же сюжету усыновле­ ния ребенка чужой классовой породы, он завершает повествование вполне благополучным финалом, не вызываю­ щим у читателя никаких сомнений в безупречности революционного гума­ низма, непогрешимости новых соци­ альных отношений. В соответствии с коллективным решением отряда Ши- балок оказавшуюся вражеской лазут­ чицей жену убивает, а только что ро­ дившегося от классово чуждой женщи­ ны сына удачно определяет в детский приют. Как и в рассказе «Дитё», шоло­ ховские партизаны проявили милосер­ дие к невиновному младенцу, преодо­ лев «злобу» на мать-шпионку и вняв мольбам товарища по оружию: «Брат­ цы! —на коленях умоляет их Шибалок. —Убью я ее не из страху, а по совести, за тех братов-товарищей, какие головы поклали через ее изменшество, но по­ имейте вы сердце к дитю. В нем мы с ней половинные участники, мое это се­ мя, и пущай живым оно останется. У вас жены и дети есть, а у меня, окро- мя его, никого не оказывается. Просил сотню и землю целовал. Тут они поимели ко мне жалость и сказали: —Ну, добре! Нехай твое семя растет, и нехай из него выходит такой же лихой пулеметчик, как и ты, Шибалок. А бабу прикончь!» [37] Диалог этот многозна­ чим, ибо исполнен не сразу открываю­ щимся смыслом —надеждой на преем­ ственность революционного дела, рас­ четом на нескорое завершение братоу­ бийственной войны. Поистине: «есть у революции начало —нет у революции конца». Сюжетно-мотивная перекличка рассказов «Дитё» и «Шибалково семя» очевидна. Но художественный модус и эмоционально-психологическая то­ нальность их повествования глубоко различны: если в рассказе М. Шолохо­ ва довлеет сентиментально-лиричес­ кий колорит, то в рассказе Вс. Иванова сквозят глубины драматизма. И если один финал полнится революционным оптимизмом, то другой взывает к раз­ думьям о неизведанных путях к буду­ щему: «...Бежали неизвестно куда лога, скалы, степь, чужая Монголия. Незна­ емо куда бежала Монголия —зверь ди­ кий и нерадостный» [38]. И компози­ ционно обрамляющая рассказ «Дитё» фраза о степном бездорожье и непере­ носимых трудностях преодоления это­ го «незнаемого» пространства настой­ чиво взывает к раздумьям о наступив­ шем времени. Мотив признания невиновности ребенка как составляющая часть сю­ жетно-тематического комплекса пре­ одоления классового сознания обще­ человеческой моралью и как отраже­ ние упорного поиска путей к упроче­ нию гуманистических интенций вошел в творческую практику советских писа­ телей, обнаруживая как живые токи непосредственного влияния Вс. Ива­ нова на литературных коллег в аспекте интертекстуальности, так и разного ро­ да типологические схождения, пересе­ чения, переклички, восходящие к ху­ дожественному тексту наступившего времени. Что же касается влиятельной роли Вс. Иванова в литературном про­ цессе 20-х годов, то это было общепри­ знанным фактом, достаточно сослать­ ся на литературно-критическую работу В. Львова-Рогачевского под говоря­ щим названием «Новый Горький», где Вс. Иванов предстает как писатель, в творчестве которого «впервые Сибирь дождалась своей эпопеи» [39]. В силу тесного общения молодых советских писателей и тяготения их к созданию разного рода литературных объедине­ ний возникла как бы единая база ис­ ходного материала, своего рода общий арсенал кочующих тем, сюжетов, обра­