Сибирские огни, № 3, 2014

давней оторванностью от дома, семьи, хозяйства, кипящие жаждой мести вра­ гу за невосполнимые потери в кровоп­ ролитных боях — партизаны оказыва­ ются в конечном счете способны воз­ выситься над классовой ненавистью до поистине притчевого исхода своих со­ мнений. «Собрал Селиванов сход и объявил: — Нельзя хрисьянскому пареньку, как животине, пропадать. Отец-то, скажем, буржуй, а дите —как? Невин­ но. Согласились мужики. —Дите ни при чем. Невинно» [33]. Беспомощный младенец пробудил в ожесточенном братоубийственной войной сердце то вечное и нетленное, что свойственно человеку всегда и всю­ ду — заботу о сохранении жизни на Земле, мысль о неизбывности Добра и Милосердия. Огромным внутренним смыслом исполнена в этом контексте сцена, когда «в захваченной тележке ехал Афанасий Петрович, держал в ру­ ках ребенка и, покачивая, напевал ти­ хонько: Соловей, соловей-пташечка... Канареечка... Жалобно поет... Вспоминал он поселок Лебяжий — родину; пригоны со скотом, семью; ре­ бятишек —и тонкоголосо плакал. Ребенок тоже плакал» [34]. Известна восторженная оценка рас­ сказа С. Есениным («“Дитя” твое —та­ кая высота!..» [35]), рассказ по справед­ ливости был высоко оценен и читате­ лем, и литературной критикой, увидев­ шей в нем знак непрерывности гума­ нистической традиции русской литера­ туры, своего рода «охранную грамоту» против зла и насилия. Но не столь пря­ молинейно выраженным оказалось от­ ношение автора к проблеме гуманизма в эпоху революции, как увиделось это при первом впечатлении от рассказа. Белогвардейского ребенка партизаны спасли, но спасли ценою жизни друго­ го ребенка, оторванного от груди кир­ гизской матери и безжалостно остав­ ленного в степи на верную погибель: по существу классовый геноцид уступил место национальному, одна форма на­ силия сменилась другой. В бесконт­ рольной стихии революции предельно обнажилась кричаще противоречивая природа человека, где тесно перепле­ лись между собой и вечное чувство любви, и неизбывная сила ненависти, волчья злобность и канареичкина жа­ лостливость, убеждая в мысли о бес­ почвенности надежд на мгновенно-ав- томатическую перестройку человека на пути следования революционным ло­ зунгам. Насилие —органически прису­ щая революции черта, и в рамках ее по­ иски путей к решению проблемы гума­ низма беспочвенны. Эту суровую правду рассказа «Дитё» по выходе его в свет не заметили или предпочли не заметить. И даже много позднее, уже в 70-е годы, отмечая осо­ бую роль Вс. Иванова в подходе к осве­ щению «социально-исторической пер­ спективы», исследователь литератур­ ного процесса 20-х годов не нарушил принципов оправдания революции любой ценой: «“Дите ни при чем”, — читаем в монографии В. В. Бузник, — таким было решение партизан, сделав­ ших невозможное и даже порушивших “чужую” детскуюжизнь ради того, что­ бы не пропало маленькое существо, которое разбудило в их сердцах чело­ вечность как своей беззащитностью, так и своей причастностью к будуще­ му..» [36] Здесь нет цели перечеркивать или умалять культурно-историческое и научное значение монографии В. В. Бузник, в свое время поднявшей и по- своему осмыслившей богатейший пласт истории русской литературы, но сегодня нельзя не видеть не только нравственно-этической сомнительно­ сти тезиса о праве «порушить “чужую” детскую жизнь ради того, чтобы не пропало другое маленькое существо», но и его смысловой нелогичности: все- таки, значит, утверждение «дите невин­ но» лишено абсолютности, и одна дет­ ская жизнь по каким-то причинам ока­ зывается все-таки ценнее, важнее дру­ гой, и, следовательно, революционный опыт не служит доказательством ис­ тинности убеждения, что «дите ни при чем»?.. Действенность логического посыла «лучше не задумываться», прозвучав­ шего в романе Л. Леонова «Пирамида» в связи с изображением судьбы сирот дьякона Аблаева в 30-е годы, была столь же характерна и для 20-х годов. В силу своих неоспоримых идейно-худо­