Сибирские огни, № 3, 2014

—Теперь ты поглядела, и можно его прикончить, —сказал Франсуа...» [25] Усилению рецептивной энергии рассказа способствует резкая смена по­ вествовательных модусов. В конце его безличностный нарратив делает не­ ожиданно крутой разворот: появляется фигура повествователя, рассказываю­ щего историю приобретения глиняной трубки по истечении целых пятидесяти лет после описываемых событий. Фак­ тор соотнесения времен играет важную семантико-поэтическую роль: пятьде­ сят лет, прошедшие со времени Париж­ ской коммуны —это самое начало 20-х годов, 1922 год —время появления рас­ сказа И. Эренбурга. В России еще идет Гражданская война, и в этой ситуации «трубка коммунара» воспринимается уже как символ непрерываемости рево­ люционных традиций, верности ин­ тернациональному долгу. С появлени­ ем повествователя риторическая то­ нальность повествования открыто пе­ реходит в агитационно-призывный па­ фос — сохранения бдительности к ко­ варству классового врага, социальной «злобы» и «великой ненависти», что в полной мере отвечало духу времени, равно как и образ невинно погибшего мальчишки. Знаменательно, что при­ зывный монолог героя, как и рассказ в целом, заключает слово «ребенок». В этом же мотивном контексте «ги­ бели ребенка на баррикадах» читаются рассказы М. Шолохова «Алешкино сердце» и «Нахаленок». Без преувели­ чения можно сказать, что М. Шолохов чутко отреагировал на острую идейно­ эстетическую функциональность обра­ за ребенка, активно используя эмоцио- нально-смысловой потенциал детского топоса в обнажении непостижимо сложных противоречий революции. В цикле «Донские рассказы» детская тема в разных мотивно-сюжетных ра­ курсах выходит на один из главных планов повествования: ей посвящены «Алешкино сердце», «Нахаленок», «Шибалково семя», примыкает к этому ряду и «Жеребенок», где звериное дате, вместе с рыжей кобылой мучительно преодолевающее переправу, пробужда­ ет чувство милосердия у обеих вою­ ющих сторон, проявляется она и в рас­ сказах «Двухмужняя», «Лазоревая степь» и др. Некоторые аспекты освещения дет­ ской проблематики в творчестве Шо­ лохова особенно наглядно воспроизво­ дят характерные тенденции ранней со­ ветской литературы. Прежде всего, это касается художественных принципов изображения прошлого: чем темнее краски изображения его непереноси­ мости, тем оправданнее звучат мотивы народного нетерпения и неотвратимо­ сти революционного возмездия. В этом контексте образ подневольного ребен­ ка в любом случае превышал силу эмо- ционально-психологического воздей­ ствия общих картин социальной не­ праведности. К томуже жесткая поэти­ ка горьковского рассказа «Страсти- мордасти» советскими писателями бы­ ла не только освоена и взята за образец, но и многократно усилена их привер­ женностью к моде на эстетику натура­ лизма. Тяжела детская доля Нахаленка, несущего бремя своей незаконнорож­ денности, но по сравнению с ней поис- тине непереносима участь сироты Алешки, едва избежавшего голодной смерти («гноились десны... зубы во рту качались...»), но тотчас же попавшего в жесточайшую кабалу к местному бога­ тею и заживо поедаемого червями, от которых пытаются спасти его работни­ ки заготконторы: «Алешка снял с голо­ вы перепревший от крови пук коноп­ ли, а очкастый взглянул в круглую гно­ ящуюся рану на Алешкиной голове. Увидел, как из сукровицы острые голо­ вки кажут белые черви, и застонал, че­ рез перила перегнувшись. Алешка осмелел и сказал: —Ты вот чего... ты мне их повыко- выряй палочкой, а в дыру керосину на­ лей... Подохнут черви с керосину-то? Очкастый заостренной палочкой выковыривал из раны склизких червя­ ков, а Алешка скулил и перебирал но­ гами. С тех пор и установилась промеж них дружба» [26]. Потому и бежит Алешка предупредить очкастого о тай­ ном разговоре хозяина с ночными при­ шельцами, а затем принимает участие в бою с классовым недругом. Примеча­ тельно, что в финале мотив ребенка по­ лучает художественное воплощение по принципу частотности. Ребенок Алеш­ ка отвращает смерть от младенца, кото­ рым пытаются заслониться бандиты, спекулируя на святости образа ребенка