Сибирские огни, № 3, 2014

ее не было”» [16]. В духовной атмосфе­ ре сложилась ситуация замкнутого кру­ га: если литература представала сред­ ством оправдания революции, а лите­ ратурная критика служила целям оп­ равдания литературы, оправдывающей революцию, то и наука о литературе, эстетическая мысль, из круга охранных задач и целей не выходила. «Ранняя со­ ветская литература, — отмечает автор уже позднего обобщающего труда по истории прозы 20-х годов, — была за­ нята доказательством, отстаиванием высшей правоты революции» [17]. Действительно, в основном этим и «была занята». Детский топос вышел на передний план оправдательной стратегии моло­ дой советской литературы. Не умаляя его идейно-эстетический многофунк­ циональности, нельзя тем не менее и преуменьшать первенствующего зна­ чения этой функции. При этом в рав­ ной степени срабатывали и архетипи- ческое восприятие образа ребенка, сло­ жившееся в национальном сознании, и тот мифопоэтический фундамент, на который была поставлена новая идео­ логия: культ прекрасного будущего, «светлой жизни», молодости, роста, расцвета. Образ ребенка в совокупнос­ ти его нравственных качеств невиннос­ ти, непогрешимости, неведения, ада- мистической незащищенности вносил в повествование не только ноту света и бодрости, но и необходимость обост­ ренного видения действительности. Независимо от нарративного формата, т. е. того, был ли детский персонаж эпизодическим, вставным, закадро­ вым, внесюжетным, появление ребен­ ка уже само по себе исключало фактор нейтрально-поточного повествования: в детском образе органически, мен­ тально присутствовал смысло-ценно- стный акцент, иногда поднимающий образ до высоты символа, каким стало «невинное дате» Вс. Иванова. Всечеловеческая изначальность ре­ бенка в любом сюжетно-мотивном на­ полнении взрывала авторскую задан- ность, вносила элемент рецептивного напряжения, примером чего может служить и рассказ «Зеленя». На жест­ ком фоне вражеского прорыва, плене­ ния защитников станицы, допросов, подготовки пленников, среди которых дети — Титка и отчаянно храбрый мальчишка, к расстрелу неожиданно всплывает сценка беспечно играющих детей: «На дворе школы играли двое мальчиков. Один —лет шести, с длин­ ными белокурыми кудрями, в черном костюмчике, а другой — серенький, грязненький, должно бьггь, сынишка сторожа. Бросали мячик в стенку зда­ ния и ловили его» [18]. И все... В остроконфликтном нарративе рассказа ее легко пропустить, не заме­ тить, но в общей связности повествова­ тельных элементов не обратить на нее внимания нельзя. По существу она ме­ няет направление читательского взгля­ да, всей рецептивной оптики на рево­ люцию, убеждая в том, что в изначаль­ ной природе человека нет социальной вражды, способной разделить единый народ на непримиримые лагеря, от рождения в человеке заложено стрем­ ление к мирному течению жизни. Не­ сомненно, идейный замысел рассказа Ф. Гладкова не отступал от идеологиче­ ских велений времени — служить оп­ равданию революции, но какие-то вну­ тренне непроговоренные, подспудные сомнения в ее безальтернативное™ прорывались в художественном тексте через сюжетно-фабульные границы, и средством этого прорыва оказывалось «невинное дите», в конечном счете все та же «слезинка ребенка», память о ко­ торой неизменно сохранялась в глуби­ нах русской литературы. И позднее в романе «Цемент» образом маленькой Нюрочки, умершей в приюте от невни­ мания родителей, строивших социа­ лизм, Ф. Гладков подтвердит незыбле­ мость феномена литературной памяти. Симптоматично, что образ ребенка особым образом влиял и на рецептив­ ный эффект вошедшей в моду эстетики жесткого натурализма. Эмоционально пронзительная, с натуралистическими подробностями смерть юной Дуни на глазах Титки вносит в оправдательную стратегию восприятия революции суще­ ственные коррективы. «Голова ее вдруг вздрогнула, и Титка увидел, как брызга­ ми разлетелась она в разные стороны. Кровавые капли ударили прямо влицо... Когда Титка снова увидел Дуню с кровавым пучком вместо головы, сразу пришел в себя и, задыхаясь, закашлял­ ся от рыданий. Потом сразу успокоил­