Сибирские огни, № 3, 2014

и его сверстницы Дуни, пришедшей на позицию «сестрой», среди защитников станицы оказывается еще и «мальчик с ружьем за плечами», чья фигура выдви­ гается на один из первых планов пове­ ствования. Несмотря на малолетство, он уже отмечен богатым опытом учас­ тия в революции, что подчеркнуто са­ мим моментом его появления в стани­ це, куда он прибыл с бронепоезда вдво­ ем с матросом верхом на конях. Он по­ лон снисходительности к боевой не­ опытности Титки и по-мальчишески хвалится своими недетскими подвига­ ми. Их диалог полнится такого рода де­ талями и подробностями, которые су­ щественно восполняют реальность об­ раза революции: «мальчик с ружьем» и «человек с ружьем» предстают как зна­ ковые фигуры литературы нового вре­ мени: «—.. .Как ты винтовку держишь, ду- болом? — ...А ты что за блошка? Скачет блошка по дорожке, споткнулась о крошки —бряк! —А ты —мозгляк! Ты мазун, а я в революции —уже год. Из дома бежал, школу бросил... Уменя отца расстреля­ ли в Харькове... железнодорожника. И я сказал себе: будуих колошматить, как крыс... до конца! И вот этой винтовкой сам застрелил двух белых офицеров. Я буду бить... бить их!.. До последнего! “Какой злой!” — подумал Титка и доверчиво улыбнулся парню. —Неужто тебе не страшно... ежели —в упор? —Что значит —страшно? ...я нена­ вистью сильный.. .уменя революцион­ ная идея» [14]. Они еще дети, но дети, лишенные детства, и в борьбе за торжество рево­ люционной вдеи готовые наравне со взрослыми разделить все тяготы лихого времени: и боль ранений, и опасность пленения, и смерть —как в бою от слу­ чайной пули, так и от пьгток и расстре­ ла в плену, что и произошло с героями рассказа «Зеленя» в его финале: «Их поставили около ограды. Черкесы ста­ ли в нескольких шагах от них, и оба ра­ зом наперебой скомандовали: —Легай! Арри! Титка смутно слышал это и не по­ нял, а мальчик забился около него, как связанный, и закричал в исступлении: —Не лягу! Вот! Мы —оба! Вот!.. Черкесы вскинули винтовки, и крик мальчика унесли с собой два оглу­ шительных взрыва» [15]. Сражаясь и погибая на баррикадах рядом со старшими, дети проходят по жизни или уходят из нее, минуя целую фазу развития человеческой личности: специфически детский мир чувств, же­ ланий и интересов оказывается или чужд им, или недоступен. Невольные заложники социальных игр старших, они взрослеют раньше срока, пропус­ кая «золотое время» детского неведе­ ния, адамистического восхищения бы­ тием, беззаботностью пребывания в мире сказок и собственных игр. А о том, как выпадение важного звена из неразрывной цепи развития человека отзовется позднее на его личностном потенциале, на первых порах своего развития советская литература предпо­ читала не задумываться, время строго­ го вопрошания — «что за человек вы­ растет из мальчишки?» —придет позд­ нее. На первом этапе революции глав­ ным было восприятие самой грандиоз­ ности факта произошедшего в стране перелома, переживание потрясения от мгновенного раскола нации на два не­ примиримых мира и неотложное —без должной глубины осмысления —опре­ деление собственной позиции писате­ ля по отношению к событию небыва­ лой исторической значимости. Многие молодые советские писатели вышли из горнила самой революции и приняли новую идеологию на веру. Революция нуждалась не столько в глубине осмыс­ ления, сколько в размахе оправдания. Аподиктичность революции — при­ знание ее исторической непреложнос­ ти, признание насилия как единствен­ но возможного пути к справедливому обществу —на долгие годы обрела ста­ тус непоколебимого Учения, неопро­ вержимой Доктрины, государственной и национальной Веры. Примечатель­ но, что уже в послеоттепельное время, когда реальностью литературного про­ цесса стал роман Б. Пастернака «Док­ тор Живаго», в «Дневнике» К. Чуков­ ского за 1956 год появляется запись: «Казакевич, прочтя, сказал: “Оказыва­ ется, судя по роману, Октябрьская ре­ волюция —недоразумение и лучше бы