Сибирские огни, № 3, 2014

дали им почву» [5]. В той же эстетике почвенного рос­ та, здоровья, расцвета выдержаны об­ разы типичных строителей нового ми­ ра: вот «юное лицо политического ко­ миссара 1Ч-ской бригады. Чистый от­ крытый лоб, волнистые светлые, назад, волосы, и молодость, безудержная мо­ лодость брызжет из голубых, радост­ ных глаз, из молодого рдеющего ру­ мянца, от всей крепкой фигуры, затя­ нутой в шинель и перетянутой ремня­ ми, от револьвера и сабли» [6]. Вот «председатель коллектива коммунис­ тов бригады». «Совсем молодой, чуть пробиваются усики» [7], но уже накоп­ лен опыт борьбы и воли к созиданию новых форм жизни: «теперь одно —ра­ бота, работа коммуниста, не покладая рук...» [8]. Отсюда заглавный образ «львиного выводка», «львят в клетке», с их «не знающей удержу страстной хра­ бростью», отсюда и романтически ок­ рашенный финал, где наступившее время —это «только переворачиваемая страница великой книги “Революция”, —страница, края которой озарены ос­ лепительным светом: человеческое счастье» [9]. Однако не потребовалось много времени, чтобы стала открываться не лозунговая, а реальная суть револю­ ции, стал обнажаться обманный лик революционного романтизма, что не­ замедлительно сказалось на характере художественного текста 20-х годов. На первый план литературной проблема­ тики выдвинулся сюжетно-мотивный комплекс непримиримого столкнове­ ния двух социальных миров —красных и белых, вызвавший небывало острый спрос на жесткую эстетику описания батальных сцен — боев, сражений, вспышек классового возмездия, сопро­ вождающегося казнями, пытками, рас­ стрелами. Сохранявшиеся в потенциа­ ле революционного текста поэтичес­ кие краски счастья, радости, веселья как неизбывные черты новорожденной литературы не противоречили эстети­ зации героической гибели-смерти ради революции, страданий, боли, лишений и мучений во имя служения ее интере­ сам. В литературную моду входило пристрастие к натурализму, шокирую­ щему читательское восприятие изобра­ жению изнанки и подполья человечес­ кого поведения: «Нынешние любят описывать трупы и смрад или половые штучки <...> у всех о трупах и перепо­ ротых горлах, —писал о литературе тех лет И. С. Соколов-Микитов, —это бо­ лезнь» [10]. И может быть, самое важ­ ное и главное отличие детского топоса новой литературы от классического и одновременно самое серьезное обви­ нение, какое может быть предъявлено строителям социализма, памятуя о «слезинке ребенка», — это привлече­ ние самих детей к активному участию в социальной сваре взрослых. Как даро­ ванным новой идеологией правом ре­ бенку на равных со взрослыми предос­ тавляется возможность бороться, вое­ вать, сражаться и, как следствие, гиб­ нуть за свое и общее счастье. Появляет­ ся множество — как в детской, так и «взрослой» литературе — произведе­ ний, где тема детского героизма обре­ тает большое разнообразие сюжетного выражения и где авторская позиция полностью совпадает с господствую­ щими идеологическими установками. Типичен в этом роде рассказ Федора Гладкова «Зеленя» (1922), в том числе по такой сильной позиции нарратив­ ной связности как заглавие, отдающего щедрую дань художественному языку времени. «Зеленя» —это из того же ро­ да названий, что и «Львиный выводок» А. Серафимовича, «Галчата» И. Касат­ кина, «Согры» Вс. Иванова: «...поды­ мается кверху молодая, буйная поросль — согры. Пройдет время, вместо тон­ ких прутиков вырастут могучие дере­ вья, и будет новая пышная жизнь...» [ 111 - Содержание рассказа полностью сосредоточено на картинах подготовки к схватке с врагом, перипетий боя и его трагического исхода. К станичным окопам «не торными дорогами, а зеле­ ными овсами и озимями саранчой пол­ зут белые толпы —офицеры, господа и казаки» [12]. Достойный отпор врагу готовы дать и стар, и млад, среди них школьный учитель и бывший его уче­ ник Титка, союз которых призван под­ черкнуть историческую непрелож­ ность победы революции: «Ну, что же... пошагаем... Все равно ведь домой тебя не прогонишь... Теперь и ребятишки — бойцы революции» [13], — заключает учитель. Действительно, помимо Титки