Сибирские огни, № 3, 2014

неприкосновенной поры человеческой жизни, какой предстало оно в класси­ ческих произведениях русской литера­ туры —Л. Н. Толстого, Аксакова, Гари­ на-Михайловского, не исключая М. Горького. Ребенок сразу оказался по­ груженным в мир такого яростного бурления страстей и интересов взрос­ лых, где реальному детству места не оказалось. Парадокс наступившего после революции времени заключался в том, что, став заложниками неприми­ римой классовой борьбы взрослых, во имя достижения счастливого детства принуждены были жить и сами дети. Рожденная революцией литература, полнясь публицистическим пафосом, с фактографической убедительностью передавала духовную атмосферу всеоб­ щего нетерпения, сопровождающегося наивно-утопической верой в неизбеж­ ное изменение жизни к лучшему сразу же после победы Революции. Весьма характерен в этом плане рассказ Алек­ сандра Неверова «Воля» (1918), обра­ щенный к самому началу революцион­ ных событий и реакции деревенской глубинки на них. При получении вести о том, что в городе посадили губернато­ ра, арестовали полицию и даже свергли царя, деревня Чагадаевка пришла в волнение, исполненное небывалой су­ мятицей чувств и мыслей: «Слова, что “государь арестован”, это уж было слишком для людей, привыкших к не­ воле, и они задавили в них радость гря­ дущего освобождения...» [1] В этот ес­ тественный разлад мужицких настрое­ ний вносит организующий порядок местный учитель, гипнотически вну­ шающий деревенскому сходу веру в безбедное будущее: «Он не видел по бо­ кам и сзади себя тревожных лиц с не­ уверенным блеском в глазах, не заме­ чал и того испуга, какой испытывали эти люди, пораженные тем, что разбита вся старая жизнь...» [2] , зато сразу во­ шел в согласие с вековечной мечтой русского мужика о счастливой доле, возможности райской жизни на зем­ ле... «Не надо бояться... Подумайте, как мы жили... Теперь этого не будет... Свобода принесет вам землю... Вы только подумайте хорошенько, какая подходит к нам жизнь... Только загля­ ните вперед... Не тужить надо о про­ шлом, не жалеть его, а радоваться, что оно разбито» [3], —не утрачивая агита­ ционного напора, звучит речь учителя. Утопическое увещеванье ложится на хорошо удобренную почву, приносит свои плоды. И вот уже стихают мужиц­ кие страхи, сомнения, неверие в легкое будущее, возможность быстрой радос­ ти и веселья, и знаменателен финал рассказа: «— Поживем, бог даст! — слыша­ лись в сумерках встревоженные голоса. —Ну, не мы, так дети!.. — И мы поживем... Вот увидите... Время уж, пора... Сколько мы ждем? Учитель радовался за себя и за дру­ гих. Дома он сказал жене: —Ну вот и дожили! Теперь наш че­ ред дышать свежим воздухом. В России идет революция» [4]. Обычный, казалось бы, рассказ, по тональности не выпадающий из обще­ го литературного потока и вносящий посильную лепту в торжество револю­ ционного текста, но и по времени сво­ его появления, и по типизирующей си­ ле коллективного сознания с тесным переплетением сознательного и бессо­ знательного в нем, проникновению в народную психологию, где нетерпение перемен органично уживается со спо­ собностью покорного ожидания, и по характеру финала, несущего констата­ цию важного исторического факта («В России идет революция»), — он приобретает смысловое значение про­ лога к наступившему литературному времени. Значим его финал и в обнару­ жении идеологического понимания феномена детства. Ассоциирование образа революции с развитием живого организма, с осо­ бой привлекательностью ранней поры его развитая, остро ощутимо в рассказе Александра Серафимовича «Львиный выводок» (1918), где сам композицион­ ный принцип переклички экспозиции с финалом демонстрирует верность но­ вой эстетике: «Как из весенней земли густо и туго пробиваются молодые ростки, так из глубоко взрытого рево­ люционного чернозема дружно вырас­ тают новые учреждения, люди, новые общественные строители и работники. <...> в рабочей толще и в толпе кресть­ янской бедноты произошел какой-то сдвиг, какие-то глубокие перемены, ко­ торые восприняли эти новые ростки и