Сибирские огни, № 3, 2014

ЬЕВА. НАПОМИНАНИЕ О НЕДАЛЕКОМ ПРОШЛОМ Была она до глубины души истинно русской женщиной, человеком изумитель­ ной христианской нравственности, порядочности, честности, великого терпе­ ния. Рассказывала о своей жизни скупо. Потом-то я поняла —боялась. Было в её жизни и хорошее, и плохое, но как расскажешь? Не обернулось бы всё бедой. Иногда, видимо, подытоживая какую-то свою трудную думу, она тяжело взды­ хала и, махнув рукой, вполголоса говорила: «Всё пошло прахом». И тут же умол­ кала, настороженно оглядываясь, не услышал ли её слова кто-нибудь чужой. Из собственного дома, построенного Никифором Семёновичем, бабушку вскоре выселили, решив, что такой дом ей больше не нужен. Бабушку с детьми посели­ ли в ветхой избёнке. Кроме них в ней жила ещё одна вдовья семья. Так и жили. Куда денешься? В её доме стали жить приезжие председатели коммуны. Комму­ нары называли их «портфельщиками». Начальники постоянно менялись. Год, полгода —и новый «портфельщик». Прибывали они для руководства коммуной из города. Возможно, были они пламенные революционеры, а может быть, про­ сто случайные люди. Но все они в сельском хозяйстве, тем более в коллектив­ ной его организации — ничего не смыслили, и вникать в суть не собирались. Пребывание в коммуне было им в тягость. Все руководители коммуны знали, что они здесь временно, особого рвения в работе не проявляли, но с высоким положением осваивались быстро. Быт свой старались устроить по-барски. Заво­ дили жён из местных вдов. Жили за счёт коммуны на широкую ногу. Авторите­ том у коммунаров не пользовались. Пробыв некоторое время, уезжали. Жены оставались. Был всё тот же рабский страх перед власть имущими. Но работать на общее дело люди не торопились. Оценивался труд одинаково для всех. То есть эквивалента оценки труда не было, работники не получали ни денег, ни продук­ тов. Лодыри быстро сообразили, что можно прожить за счёт других. А те, кто умел и хотел хорошо работать, тоже были не дураки, на лентяев работать не же- § лали и стали равняться на халявщиков. Но все делали вид, что усердно трудят- ся, особенно если появлялся начальник. Как только он исчезал, то какая-ни- ^ будь Поля предлагала: Ч —Давайте, бабы, отдохнем, пока Мусатова нет. (Мусатов был бригадиром.) И все прекращали работу и отдыхали. Такая имитация труда. В коммуне всё было общим. Во что одеть, обуть взрослых и детей —всё решало правление ком­ муны. Денег в руки не давали. Пайки выдавали на «едока». Кто сколько зарабо­ тал —никто не знал. Надо ребёнку обувь —правление решает, что именно вы­ делить. Выделят сапоги, значит, весну и осень (летом все ходили босиком) ходи в сапогах, пока не выделят пимы. То же самое с одеждой. Питались все в комму- нарской столовой, и взрослые, и дети. От коммунарских харчей младший сын, Егорка, заболел «животом» и умер. Этот жуткий жизненный неуют, физическую и духовную подчинённость, зависимость от чужой воли люди переносили тяже­ ло. Хатёнка, в которой жила бабушка, теперь уже с четырьмя детьми, вскоре со­ всем обветшала, развалилась. Бабушку и детей определили в детский дом: ба­ бушку стряпухой, детей — на постоянное место жительства, они тоже теперь стали общественными. Детдомовцы называли бабушку «тётка Морозиха», так же звали свою мать и её дети —так велела сама бабушка, чтобы не травмировать психику сирот. Спали теперь все порознь, мама с сестрой —с девочками, брат Прокофий —с мальчиками, стряпуха-бабушка спала на кухне. Детский дом — не дом родной. По вечерам мама и её младший брат Прокофий, взявшись за ру­ ки, шли к родному дому, садились у стены и горько-горько плакали, взахлёб, навзрыд. Глубокое детское горе, безысходная тоска, пронзительная боль по ут­ раченному отцовскому крову, домашнему очагу, по привычным материнским хлопотам, родным стенам разрывала детские души. Обречённость, незащищён­ ность и обездоленность маленьких человечков вырывалась в детском плаче на- ружу. Да разве можно найти слова, чтобы выразить эту детскую печаль, объяс­ нить это детское горе? Страшно и жутко признавать теперь, что их, детей, тоже обобществили, они стали детьми казёнными, стало быть, никому не нужными. Коммуне они были в тягость —их надо было кормить, одевать, обувать, учить. Понимая своими чистыми детскими душами всю глубину постигшей их траге-