Сибирские огни, № 3, 2014

делаться от назойливого визитера, чтобы не ощущать себя тяжелобольным, с которым говорят о погоде и прячут глаза. Но Николай Иванович ступал твердо, голос не понизил ни на терцию, а разговор затеял о литературе. Само собой —в ход пошел Грибоедов, но не так, как можно было полагать: Греч выпросил список «Горе от ума» и стал так умо­ рительно и славно читать его в лицах, что туча в душе развеялась, и я сам стал вторить и даже смеяться. Греч меня спас в ту ночь —мы дочитали пиесу до конца и начали сызнова. Никакое утешение, наверное, не могло бы облегчить тогда мою участь, а стихи самого Александра Сергеевича легли на сердце и смягчили его горечь. И надпись на рукописи, оставленная рукой автора, уже не жгла: «Горе мое за­ вещаю Булгарину. Верный друг Грибоедов». Так уж складывается, что друзья оставляют мне завещания, а я их исполняю. Вот и с этим уже начато: часть «Горя» выходила в «Талии». Выйдет и оставшееся. Это я обещал живому, и дух его порадуется выполненному слову. Аминь. 2 . Непереносимое чувство утраты сменилось тупой болью в сердце, которая отдается всякий раз, когда пытаешься лишь пошевелиться. Все напоминало мне о незабвенном Александре Сергеевиче, всякое дело было противно. Я си­ дел дома и, кажется, впервые в жизни пребывал в безделье. Обитал в кабине­ те, читал легковесных французских авторов и изредка принимал посещавше­ го меня Греча. После той ночи Николай Иванович стал мне как-то особенно близок, и я напрочь забыл то, что он доносил фон Фоку. Многое мы делаем не по умыслу, а по надобности, выбирая из двух зол меньшее. Судить человека надобно по тому, в чем он сам волен, а не по вынужденным поступкам. Так я написал ре­ цензию на пушкинского «Бориса Годунова» и множество других записок. Что ж... А Греч все-таки хороший малый —и его добровольная обо мне забота это показывала сполна. От Пушкина вестей не было. Спустя некоторое время я неожиданно получил записку от Собаньской. Она писала, что ее не радует то, что наше знакомство было прервано, и при­ глашала к себе на вечер. Приглашение было нежданным, но я обнаружил, что имя Каролины не вызывает у меня жгучей ненависти и ревности. Я по­ чувствовал, что могу глядеть на нее спокойнее, и мне тут же захотелось ее увидеть. Может быть, возобновление знакомства прояснит и темную сторо­ ну прежних отношений, о которой я остался в неведении. Я так и не знал, какие поступки Каролина совершила по своей воле, а какие —вынужденно. А потому и судить ее я не мог. Я подумал, что все еще может разъясниться в пользу Собаньской. Я простил Греча; почему мне не простить Лолину, если она действовала не от своего сердца? Смерть Грибоедова дала мне больше смирения и терпимости к чужим грехам. Кровь перестала бросаться в голо­ ву по пустякам. Я не надеялся вернуть Каролину, но готов был понять и при­ мириться. Именно с таким настроением я собирался на вечер к Собаньской. Но перед тем, как сесть в возок, я получил еще одно письмо —от Пушкина. Конверт принес посыльный из гостиницы Демута. «Про старые дрожжи не говорят трожды; не радуйся нашед, не плач поте­ ряв. Сочувствую вашему горю, перенесите его мужественно, как старый сол­ дат. Не мучьте себя воспоминаниями о несделанном — вы, я знаю, были Александру Сергеевичу преданным другом. Вам, верно, теперь не до дел, но все перемелется — мука будет. Видите, кроме пословиц ничего путного ска­ зать не сумею. Питаю надежду, что ваша былая привязанность вернется к вам и поможет справиться с теперешним душевным ненастьем. Ваш Пушкин». ГРИГОРИЙ КРОНИХ. ДНЕВНИК БУЛГАРИНА. ПУШКИН