Сибирские огни, № 3, 2014

—Проявите милосердие, Александр Сергеевич! —сказал я, делая шаг на­ встречу. —Вы ведь сами недавно искали прощения —и получили его. А ведь дворянину прощать легче, чем просить прощения. —Черт бы вас побрал, Булгарин! —выдохнул наконец Пушкин. —Черт бы и меня побрал, коли б «Годунов» вышел в свет! Вы негодяй! Да я вас!.. Он заметался по комнате. Мне показалось, что он едва сдерживается, что­ бы не броситься в драку. —Поймите, это не моя воля была. —Из-за вас моя пьеса... И вы скрывали... —Прощения не прошу, хочу лишь объяснить, —сказал я, видя, что Пуш­ кин думает только о том, что я был единственным препятствием для его пье­ сы. Я тогда о вас думал. Если бы я дал исключительно хвалебный отзыв, то «Годунова», может быть, и напечатали бы, но потом бы точно запретили —и вам были бы еще последствия. В двадцать шестом году ваши «мальчики кро­ вавые в глазах» и «народ безмолвствует» были не ко времени. После семенов­ ской истории о каких мальчиках подумала бы публика? —Это все равно. Негодяй! Успокойтесь! Поймите, я думал прежде всего о вашей судьбе, —повто­ рил я без всякой надежды быть услышанным. Конечно, я рецензию на «Бориса Годунова» писал не по желанию, а по принуждению Бенкендорфа. И по искреннему мнению считаю, что дур­ ной отзыв был больше в интересах Пушкина, чем хороший. Прочтя пиесу, я исполнился восхищения, но, с другой стороны, увидел, что вещь эта мо­ жет быть при публикации сразу после бунта опасна для автора. Если бы я изложил все как думаю, Пушкина могли сослать и подальше Михайлов­ ского. В «Годунове» наверное видно: Александр Сергеевич мыслит о ко­ ренном преобразовании России. Он пытается, как Карамзин, понять ее развитие с исторической точки зрения. Пушкин намекает, что историю страны делают не только цари, но народы —эта идея вряд ли понравилась бы Его Величеству. К счастью, ему был недосуг, и государь сделал поруче­ ние Бенкендорфу, а тот —мне. Я представил пиесу как незначительную и недоработанную. К печати ее запретили. И чем дальше отодвигается ее публикация от 14 декабря, даты семеновской истории, тем для автора без­ опасней. Рукопись запрещена, но не изъята, зато у Александра Сергееви­ ча голова на плечах... Пушкин вдруг остановился. — И все это время вы скрывали... были почти что другом... хлопотали... Дрянь! —Александр Сергеевич, прошу не забываться! —К черту, к черту вас! —крикнул Пушкин и выбежал из кабинета, дергая себя за воротничок, словно тот душил его. Ноги охватила слабость, и я присел. Такими жертвами возводимое здание дружбы рухнуло в один миг. Как я мог думать, что эгоизм автора смягчится от честного признания вины? А ведь если рассмотреть получше, то и для меня в этой истории с «Годуно­ вым» был риск: а ну как прочел бы Николай пиесу или другому бы другой от­ зыв заказал —меня бы в лучшем случае обвинили в незнании дела. А в худ­ шем —и в укрывательстве вредных мыслей. Тут бы головы не сносить, посла­ ли бы в Сибирь еще прежде Кюхельбекера. Я просидел так четверть часа, вспоминая все, что нас связывало с Пушки­ ным. Не так много, чтобы дружба таких разных людей продолжалась столь долго — почти полтора года. Александр Сергеевич, безусловно, тянулся ко мне, и дело не только в архиве Рылеева, как я однажды подумал, —получив опасную бумагу из архива, он не оставил меня. Но, видимо, удар, который Пушкин получил сегодня по своему самолюбию, был выше его сил: оказа­ лось, что издание его пьесы было остановлено пусть и не моей волей, но мо­ им мнением. Получается, что великодушия в нем меньше, чем в царе. ГРИГОРИЙ КРОНИХ. ДНЕВНИК БУЛГАРИНА. ПУШКИН