Сибирские огни, № 3, 2014

ГРИГОРИЙ КРОНИХ. ДНЕВНИК БУЛГАРИНА. ПУШКИН личестве? После того как Николай Павлович назначил Бенкендорфа руково­ дить вновь созданным Третьим отделением собственной Его Императорско­ го Величества Канцелярии, Александр Христофорович обратился к царю за инструкциями. Тот молча подал генералу платок. «В чем смысл вашего подар­ ка, Ваше Величество? — спросил Бенкендорф. — Что я должен делать?» — «Чем больше утрешь слез своим платком, тем лучше будешь служить». Но можно ли верить таким сказкам о добрых царях? Пушкин поверил —и не ошибся. А я изо всех сил благоразумия отговари­ вал его. Он покаялся и получил отпущение. Его сердце теперь чисто. А я по­ мню, как защищал его перед Бенкендорфом, но так, чтобы не пострадать са­ мому. Помню, как ходил каждый день в типографию и замирал от страха, глядя на посвящение. Если бы можно было вымарать его без посторонних глаз —я бы не колебался. Но тут я знал, что жест будет замечен. Пушкин уз­ нает о моей трусости, а остальные —о моей осведомленности в деле «Гаври- илиады». Эта двойная угроза помогла моей гордости уберечься от постыдно­ го шага. Пушкин расхвалил меня за посвящение, но я-то знаю, какой ценой оно мне досталось! Я себе отпущение дать не могу. Искупление еще впереди — и оно должно быть настоящим искуплением всех слабостей и врак. Это Александр Сергеевич встряхнулся, как птичка, —и полетел, а мой путь доль­ ше и приземленней. Но и основательней. Поэту легко быть птичкой. А ста­ рому солдату... В человеке сомневающемся, взвешивающем и оценивающем свои поступки, легкости быть не может. Царское прощение — чужое, оно легче собственного. Бог всем судья. Я искренне рад, что Пушкин спасся, что он весел и мчит в кибитке через осеннюю грязь в Малинники, к сельским развлечениям и не­ пременному письменному столу. Гпава 11. 1 . Пушкин отсутствовал в столице ровно три месяца. За это время мы обме­ нялись всего парой писем. Пушкин писал мило, но коротко. Ничего о делах, больше о домашних развлечениях Олениных да дорожных впечатлениях. Из имения Олениных в Малинниках он перебрался в Москву. А в конце января Александр Сергеевич вернулся в Петербург. Я перед тем покинул столицу — отправился в свое имение в Карлово, доделывать «Выжигина». Даже при при­ вычке работать в газетной суете с моим главным романом это не выходило — я постоянно сбивался с верного настроя. Даже статью, отложенную на завтра, бывает, продолжаешь совсем по-другому, что уж говорить о целом романе: иногда у меня даже появляется ощущение, словно он весь собран из лоскутов, как крестьянское одеяло. Тогда целостная картина романа пропадает —и ос­ тается с тоской поглядывать на стопу исписанных бумаг. Чтобы окинуть взглядом весь труд, требовалось время и уединение. Одной горькой пилюлей в этом одиноком пиршестве писателя стала рукопись «Полтавы», которую Пушкин прислал мне после повторной просьбы. Я прочел —и был разочаро­ ван: Александр Сергеевич написал о том, о чем мы говорили, но по-другому. А в поэтическом произведении интонация порой важнее самих слов. С дру­ гой стороны, зная теперь монархические взгляды Пушкина, я должен был до­ гадаться, что Петр станет под его пером героем без изъяна и примером ны­ нешнему царю —и не иначе. Не сказать Пушкину об этом я не мог, а потому по приезде в Санкт-Петербург сразу известил его запиской. Впрочем, мое ра­ зочарование в нем не стало больше, а с течением разлуки даже сгладилось — я ждал встречи с радостью. Думая о том, что скажу ему на свидании, я удивил­ ся, насколько предвкушаю встречу —так я соскучился по его чернявой и ве­ селой физиономии, острому языку и открытому порывистому нраву.