Сибирские огни, № 3, 2014

ГРИГОРИИ КРОНИХ. ДНЕВНИК БУЛГАРИНА. ПУШКИН не отказали им ни в сочувствии, ни в уважении. Я уверен, что если государь карал, то человек —прощал! — Смелы твои слова, —сказал император без гнева, — значит, ты оправ­ дываешь заговорщиков против государства, покушение на жизнь монарха? — Нет, Ваше Величество, я оправдываю только цель замысла, а не сред­ ства. Вы, Ваше Величество, умеете проникать в души, соблаговолите проник­ нуть в мою —и вы убедитесь, что все в ней чисто и ясно. —Я тебе верю, —сказал государь более мягко. —У тебя нет недостатка ни в благородных побуждениях, ни в чувствах, но тебе недостает рассудительно­ сти и опытности. Видя зло, ты возмущаешься, содрогаешься и легкомыслен­ но обвиняешь власть за то, что она сразу не уничтожила это зло и на его раз­ валинах не поспешила воздвигнуть здание всеобщего блага. Знай, что крити­ ка легка и что искусство трудно: для глубокой реформы, которую Россия тре­ бует, мало одной воли монарха, как бы он ни был тверд и силен. Мне нужно содействие людей и времени. Нужно соединение всех высших духовных сил государства в одной великой передовой идее. Пусть все благонамеренные, способные люди объединятся вокруг меня, пусть в меня уверуют, пусть само­ отверженно и мирно идут туда, куда я поведу их, и гидра будет побеждена! Гангрена, разъедающая Россию, исчезнет! Что же до тебя, Пушкин, ты свобо­ ден. Я забыл прошлое. Я вижу пред собой не государственного преступника, а человека с сердцем и талантом. Где бы ты ни поселился, —ибо выбор зави­ сит от тебя, —помни, что я сказал и как с тобой поступил, служи Родине мыс­ лью, словом и пером. Пиши со всей полнотой вдохновения и совершенной свободой, ибо цензором твоим буду я... — Войдя к царю почти революционером, я после разговора с ним сильно переменил свое мнение о российской монархии... Вот вы, Фаддей Венедик­ тович, помянули цензурный гнет, но разве последний — самый мягкий — цензурный устав принят не нынешним царем? — В таком случае мы потрудились с ним равно, ведь я занимался его со­ ставлением, —ответил я и на минуту задумался. Рассказ Пушкина меня оше­ ломил. После некоторого молчания я сказал поэту: —Я поражен —вы, кого считали другом бунтовщиков, оказывается, являетесь ярым монархистом, а я, которого клянут приспешником правительства, чувствую себя со своим обра­ зом мыслей почти заговорщиком. —Если вы наш тайный союз воспринимали про себя как заговор, то нам следует отказаться от всех планов и забыть о них, — заметил Александр Сер­ геевич. —Чтобы окончательно все прояснить между нами, я скажу вам то, что неоднократно высказывал в обществе в 1826 году и сейчас открыто могу по­ вторить: меня можно называть Александром Николаевичем, ибо именно го­ сударю я обязан своею свободой. —Понимаю ваше опьянение свободой сразу после возвращения из ссыл­ ки, но теперь ваша жизнь не кажется вам такой радужной? Ваши жалобы... —Это минутное настроение, —перебил меня Пушкин. —Натуры вдохно­ венные любят все преувеличивать, тут есть родство с театром. Но в своем мне­ нии относительно царя и справедливости устройства Российского государства я остаюсь тверд. Кому, как не отпрыску древнего боярского рода, быть опорой трону? Так же, как и в желании покаяться перед его величеством... —видя, что я молчу, Пушкин добавил: —Что вы мне скажете на прощанье? — Скажу, что дружбу нашу заговором не считал и не считаю. Признание ваше таит великую опасность, так что пусть ваша слепая вера в царя обретет здесь основание. А коли так не случится, я буду первый, кто навестит вас в крепости. Пушкин протянул мне на прощание руку, из чего я сделал вывод, что в глу­ бине души он согласен со мной: покарать его могут жестоко. Я сердечно по­ жал ее, несмотря на большое разочарование: возможно, что мы виделись в последний раз.