Сибирские огни, № 3, 2014

ГРИГОРИЙ КРОНИХ. ДНЕВНИК БУЛГАРИНА. ПУШКИН —Не беспокойтесь, Фаддей Венедиктович, я предам себя не Бенкендорфу и Голенищеву-Кутузову, а высшему суду —суду помазанника Божия. Заранее прошу у вас прощения, но моя вина перед ним выше, чем вина, которая бу­ дет перед вами. Я высоко ценю вашу дружбу, но этого испытания ей не избе­ жать. Прошу простить. Но ведь и вы сами можете последовать моему приме­ ру и покаяться перед государем в своем дружеском ко мне участии. Николай Павлович, я уверен, простит лжесвидетельство, к которому подтолкнули бла­ городные чувства. —Да ведь царь и есть один из людей, настроенных к вам враждебно, при этом он наделен относительно вас абсолютной властью! — воскликнул я в сердцах. Меня поразило, насколько Пушкин не понимает очевидных вещей. — Вы сами жаловались, что государь, назвавшись вашим цензором, подверг вас двойной цензуре и нисколько не облегчил вашего положен™. — Вы ошибаетесь, Фадцей Венедиктович. Его Величество относится ко мне неровно, но всегда дружелюбно. Генерал-губернатор прочел мне записку государя, где сказано, что, лично меня зная, государь моему слову верит, но желает, чтобы я помог правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть меня, приписывая мне авторство. И как после этого я мо­ гу государю, который верит мне, врать? —Да ведь это он казнил зачинщиков семеновской истории, чего не было со времен Пугачева, он создал Третье отделение, возвысил Бенкендорфа. И вы верите, что он простит вам кощунственную насмешку над религией?! Он наказывает за малейшую провинность! Вот, гляньте, — я увлек Пушкина в угол своего кабинета, где висел портрет государя императора. —Думаете, это выражение верноподданических чувств? Нет-с! Это памятка. Вот тут припи­ сана дата —это дата моего ареста. Я, боевой офицер, по приказу Николая от­ сидел на гауптвахте за рецензию на роман Загоскина «Юрий Милославский». Более того, царь хотел за это «Пчелу» вовсе прихлопнуть! И это я всегда по­ мнить буду —вот почему тут проставлена дата моего ареста! —Это ребячество! —воскликнул вдруг Пушкин. —Посадил вас царь охо­ лонуться —что за оказия! Вам ли на превратности ветерка жаловаться, когда вы пережили столько бурь и нашли свое пристанище именно здесь, в России, под крылом государя? И вы судите о нем по одному такому поступку? И вы судите о нем, ни разу не встретившись? Я разговаривал с государем —и могу донести до вас свидетельство очевидца его великодушия и благородства ума. Я знаю его лучше, чем другие, у меня к тому был случай: в 1826 году, когда го­ сударь вернул меня из ссылки, у нас была продолжительная встреча в Чудо- вом монастыре. Послушайте... Император Николай не купил меня ни золо­ том, ни лестными обещаниями, не ослепил блеском царского ореола. Он не мог угрозами заставить меня отречься от моих убеждений, я, кроме совести и Бога, не боюсь никого. И я должен признать, что Николаю Павловичу я обя­ зан обращением моих мыслей на путь более правильный и разумный, которо­ го я искал бы еще долго и, может быть, тщетно... Помню, что когда мне объ­ явили приказание государя явиться к нему, душа моя вдруг омрачилась —не тревогою, нет, но чем-то похожим на ненависть и отвращение. На мои губы набегала усмешка, я чувствовал себя то республиканцем Катоном, а то и во­ все Брутом. Но все эти мысли и чувства разлетелись, как мыльные пузыри, когда Николай явился и заговорил со мной. Вместо надменного деспота я увидел человека со спокойным благородным лицом. Вместо обиды и угроз я услышал лишь снисходительный упрек. Как может так быть, —сказал император, —что ты —враг твоего госу­ даря, ты, которого Россия вырастила и покрыла славой... Пушкин, Пушкин, это нехорошо! Так быть не должно. Я онемел от удивления и волнения, слово замерло на губах. —Виноват и жду наказания, —наконец сказал я. Я не люблю спешить с наказанием, —ответил император, —если могу избежать этой крайности, но я требую полного сердечного подчинения моей