Сибирские огни, № 1, 2014

96 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК знался. Сидел где-то в тюрьме до-олго, а потом вернулся к своим. Говорил мало, редко с кем словом перекинется, а то всё молчит. Жена, бывало, отмахнётся от людей: «Да не лезьте вы к нему, бука он, немтырь — слова не вытянешь». Тимоха увидел его как сейчас: вот бредёт он по деревне: руки всегда за спиной, сутулый, и взглядом всё в землю упирается, как будто потерял что и ищет. «Да как его в тюрьму-то угораздило?» — спрашивал себя Тимоха и вновь начинал рыться в вос - поминаниях, как в старом сундуке, перебирая всё, приходящее на ум, и отбрасывая то, что в эту минуту не годилось. И вот, наконец, достал он со дна своей памяти давнишний разговор. Однажды, поди-ка в конце пятидесятых — мальчонкой тогда он ещё был, но колхозу уже помогал, — вёз он на телеге трёх женщин из Коверзино, где в те годы находилась МТС—машинно-тракторная станция. Зачем-то посылали его туда (сей - час и не припомнить), и вот эти бабы привязались к нему: «Подвези да подвези». Накинулись, гогочут, как гусыни, —разве устоишь? Ну и взял. Тут-то он и услышал разговор про этого Евсея. Тот на ту пору как раз из тюрьмы вернулся. Одна женщина из трёх, как выяснилось из разговора, трактористка, и рассказала, как этот самый Евсей попал в тюрьму. А случилось это, поди-ка, как раз году в тридцать седьмом. Тогда этот Евсей был первым директором МТС. А МТС организовали в аккурат в начале тридцатых. Там были трактора — «Фордзоны» и ХТЗ, трактористов учили механизаторы—это уже Тимоха знал от других. И вот этот директорМТС, Евсей-то самый, занимался строительством и построил склад для запчастей. А лето того года выдалось страсть какое дождливое, и нужно было где-то хранить зерно, а зернох - ранилищ не хватало. И тогда начальство приказало Евсею отдать склад под зерно. Ну, а он ни в какую: я де построил, столько сил положил, у меня своя забота и своя нужда—и никак не соглашается отдать. Заявил им прямо, как отрубил: стройте сами и думайте о себе сами. За то и взяли. «Так сколько он отмантулил в тех лагерях?»— прикинул Тимоха. И что-то многовато у него получилось. Тимоха снял с головы кепчонку, поскрёб затылок и промолвил: «Ого-го!» А та баба, трактористка-то, за - ключила свою речь так: «Вот которые мужики ни лучше, тех и берут!» — Горькая выпала тебе судьба, Евсей, — разговаривал с могилкой Тимоха. — И у нас об эту пору было несладко, а всё ж тебе и того хужей… — Тимоха в пояс поклонился могилке. —Ну что ж, царствие тебе небесное, как говорится. Глядишь, там тебе и получше. День шёл за днём, и постепенно судьбы похороненных на кладбище одно - сельчан в голове у Тимохи начали складываться в более-менее цельную картину. Всё, что выпало на долю деревни Безлюбова, представлялось Тимохе длинной, убегающей из одного конца горизонта в другой, дорогой, а вешками на ней были события, которые сказались на земном пути каждого из его земляков. Нельзя сказать, чтобы Тимоха прежде не вспоминал о прошлом, но как-то глубоко не задумывался о нём. А вот теперь отрывочные эпизоды выстроились в цепь, в систему, подобно тому, как из единичных цветных кусочков мозаики вдруг возникает целостная картина. Однако, выстраивая события одно за другим, он, как ни силился, всё же не мог понять какого-то высшего смысла всех пережитых людьми страданий. «Вот и зачем всё это было, — размышлял он сам с собой, обихаживая очередную могилку, — дрались друг с дружкой на смерть, воевали, убивали, не щадя малых детей. Грабили, воровали…» Тут вспомнился ему ещё один рассказ о прошлых днях. Давно то было, когда ещё жили единолично. Один зажиточный мужик по фамилии Криволапов повадился на полях сельчан снопы воровать: приедет ночью на чужое поле, наберёт снопов и поставит уже на поле своё. Во как! Тимоха не знал, как разоблачили того вора и какое понёс он наказание, а только помнили этот случай в Безлюбове долго, и даже фамилию не забывали и в рассказах детям и внукам передавали. Вот и Тимоха те рассказы по сей день помнит. Говорили, раскулачили потом тех Криволаповых. Если раньше Тимоха без колебаний бы сказал: так ему и надо, то теперь — поостерёгся бы. «Проучить вора, конечно, следовало, но не снимать же шкуру со всей семьи», — заключил он про себя.