Сибирские огни, № 1, 2014

95 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК бабки Василисы. Она говорила: «Зорили все — и Колчак, и наши. Придут в избу, покажут нагайку — и корми их». Тимоха обвёл глазами кладбище, и подумалось ему: «А ведь все они где- то здесь схоронены, где ж им ещё-то быть». Могилку Желонкина он уже видел здесь —вон там, за берёзами, наискосок. А где же все прочие — те, о которых вспо - минали старики? И как теперь их разыскать? Безымянных могил было достаточно, но как определить, доискаться? «Ох, горе — жить на косогоре», — выдохнул из себя Тимоха и вновь принялся за работу. Тимоха начал свой труд по благоустройству кладбища с мест давних захороне - ний и постепенно двигался, как он говорил про себя, к современности. Вот и в этот день копался он до обеда, а потом присел передохнуть. Лопату и ящик с инструмен - тами он оставил в стороне, а сам присел под берёзой на взгорушке. Трава была мяг - кой—не сухостойной, сидеть было уютно и вольготно. Рядом по травинкам ползали и прыгали насекомые, занятые своими важными делами. Тут он почувствовал: как будто кто-то щекочет его запястье. Отодвинул рукав и увидел какого-то красного жука в крапинку. «Что ты за тварь такая? — вслух промолвил Тимоха. — Ну-ка, покажись как следует! Вроде, не божья коровка, хотя спервоначалу поглядеть—на - вроде, похожа, а всё ж не она. Ты насекомая вредная или какая? Хотя…Это раньше различали: которая вредная, а которая на пользу. Ноне, говорят, многие стали редки - ми, исчезающими. Что? Мор на вас напал? Чего молчишь-то, пигалица? Да нешто ты ответишь. Вот и говори с тобой. Чего вымираешь— сама не знаш, да и я, сказать по правде, не больно понимаю. Щас вот комара прибить — вперёд подумаешь: а вдруг он редкий да исчезающий. Ну, ладно, иди гуляй — выпускаю тебя на волю». С этими словами он стряхнул букашку, вытянул свободнее ноги и, опершись сзади ладонями о землю, стал смотреть в небо, по которому похожие на белых кудрявых овечек стадом плыли облака. Тимоха некоторое время следил за их неспешным пробегом по голубому полю, но потом взгляд его опустился ниже, и он увидел реку. По ней неслышно ползла гружёная не то песком, не то щебёнкой баржа. Высокая груда пирамидкой возвышалась над ней. Тимоха подумал, что редко когда увидишь теперь на реке плывущий корабль, а были времена, когда эти баржи то и дело сно - вали по реке, а уж теплоходы, метеоры да ракеты ходили туда-сюда в обе стороны часто и по расписанию. Потом Тимоха разглядел вдалеке темнеющую полоску леса. «Где-то там мой родник. И как он живёт без меня… без нас?» — горькая обида вновь шевельнулась в его душе. Перед лесом простиралась равнина, поросшая бурьяном и мелким березняком. Он всё опускал глаза ниже и ниже, и наконец его взгляд упёрся в старый памятник — заветрившуюся пирамидку со звездой. Некогда красная, сейчас звезда была бурой от ржавчины. Лучи у неё загнулись, посунулись, штырёк, на котором она держалась, накренился на бок, и сама звезда смотрелась, как поникший цветок, засохший, оставшийся от прошлого года. «Это кто ж у меня такой?»— заинтересовался Тимоха, поднялся с земли и стал вчитываться. Он обтёр надпись и не без усилий прочитал: «Евсей И…ч… лу… ов». Фамилия плохо читалась, и было не понять, на какие буквы заканчивалась: то ли на «-нов», то ли на «-ков». Тимоха в задумчивости поскрёб подбородок. «Этот Евсей из каких же будет?» — озадачился он. Ему пришли на память три Евсея. Евсей Макарыч, школьный учитель. Но тот под старость лет уехал жить к дочери в город. Был ещё Евсей Тягнибеда с Полтавской улицы, но тут фамилия с оставшимися буквами не сходилась. Стало быть, не он. Знал Тимоха и другого Евсея — Падчерова. Но и тут буквы были не те. «Постой, что за Евсей? Что-то не упомню такого», — и он стал напрягать память, перебирая всех пришедших ему на ум односельчан. Ти - моха довольно долго стоял в задумчивости и вдруг неожиданно громко выпалил: «Тюремщик! Вот он кто. Экий я балда стоеросовый! Всё правильно, Евсеем его звали. Ребятишки, бывало, его всё: дядька Евсей да дядька Евсей… Но то дети. А меж собой его просто Тюремщиком звали». Тимохе припомнилась согбенная фигура в серой фуфайке, из которой местами торчала вата. С людьми он почти не