Сибирские огни, № 1, 2014

94 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК Тимоха, за всю свою жизнь и не думал про это — когда то было! Ну, знал он, что прежде были кулаки, старики даже фамилии их называли, знал, что потом их раскулачила советская власть. Сейчас же он пытался восстановить в памяти, что когда-то слышал из рассказов односельчан. Знал он и то, что до переворота, то есть до революции, в Безлюбове жили богатеи, они держали лавки, а один… Тимоха, опершись на черенок лопаты, стал вспоминать фамилию: «Ну как же, как же… — судорожно рылся он в памяти. — Вот шевелится что-то в мозгах, а на ум не всходит… А! Подколзин. Точно, Подколзин. Он мельницу держал». Деревня, как говорили старики, стояла большая — более трёхсот дворов. И не сказать, чтоб бедная. Жили тут и крепкие мужики, держали они по десятку, а то и поболе лошадей, да и другого скота имели порядочно. Вот тех кулачили, забирали всё добро в колхоз на общее хозяйство. А самих целыми семьями со скудным скарбом отправляли куда-то в Нарым. Но тут нахлынуло на него новое воспоминание. Тётка Мария Падчерова, помнится, говорила, что, бывало, кулачили зря. Вот, скажем, у кого сарай был набит дровами, того брали как кулака. И ещё как доказательство приводила такой пример: «Был у нас один тутошний — ну какой он кулак, скажи: ходил в разных валенках — один белый, другой чёрный. У них в избе, считай, по - стели доброй не было. Кого брать-то было? А взяли». А ещё такой случай слышал он по молодости. Будто жила в Безлюбове семья, держали шесть лошадок да триста ульев. Было у них трое детей, а один сын больной. Как пошли кулачить, хозяин сбежал куда-то в Кузбасс. Жена осталась. У неё всё поотбирали, оставили только детей. Мужик вернулся через какое-то время, а она уж померла. «Наверное, тоже где-то здесь лежит», — подумалось Тимохе. Больше ничего про те давние времена из жизни Безлюбова, как ни силился, он припомнить не мог. «Да, — вздохнул Тимоха, — чего только не было на веку. А то ещё ходили истории про Колчака». И снова он напряг память. Гражданская война не оставила Безлюбово в стороне. Видали здесь и колча - ковские отряды, и белочехов. Многие мужики уходили к партизанам, и даже как будто был здесь поблизости сильный бой. Видно, знатно били они колчаковцев и немало им нанесли вреда, если, как говорили, в тот военный год прислали сюда отряд карателей. Согнали мужчин со всей деревни и каждого десятого — в рас - пыл. А ещё рассказывали, будто стреляли в затылок разрывными пулями — так, что у мёртвых и лица-то не оставалось. Опознавали своих по одежде и уж тогда хоронили. А после расстрела один из здешних мужиков, из офицеров даже (Тимоха знал от стариков, что в германскую войну особенно отличившимся в боях солдатам присваивали офицерское звание), бросил бомбу в корабль карателей, но промах - нулся — отбил только угол у мельницы. Его тоже расстреляли. А уж как отплыли каратели, узнали жители, кто того метальщика выдал, и убили. Фамилия ему была Конакотин. Но как убили! Поставили к столбу, привязали, и так он всю зиму про - стоял, только по весне похоронили. И мельника сурово наказали, что он сигналы карателям подавал: порешили, закопали в навоз, там он всю зиму пролежал, а по весне похоронили. Сказывали, жена приходила просить дать ей разрешение по - хоронить мельника, но народ не позволил. Ещё один случай припомнился Тимохе — про Петра Желонкина, как он отца под смерть подвёл. Было это тоже при колчаковцах. Пётр тогда пацанёнком был — лет пяти, а может, и того не было. Сказывали, отец его был коммунистом, а когда в селе расположились белые, семья прятала его в подполье. Раз приходят к ним в дом колчаковцы и спрашивают: «Где хозяин? Отец где?» Жена отвечает, что не ведает—дескать, пропал где-то. А тут выпрыгнул Петруха. Услышал про отца, под - бежал к матери, дёргает её за подол и громко так говорит: «Мамка, а тятька-то исть хочет!» Отца, конечно, тут же взяли и, не раздумывая, прямо на улице, на глазах у семьи снесли саблей голову. Всю жизнь Петька носил в себе эту вину, маялся—как батьку под смерть подвёл. Тимоха помнит Петра Желонкина, он потом счетоводом в колхозе был, да уж тоже помер. А ещё пришли на ум Тимохе слова его родной