Сибирские огни, № 1, 2014

92 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК видать, в тот момент, когда его фотографировали, напустил на себя важности, хотел выглядеть серьёзным, вот и напыжился, даже волосы загладил, а то отродясь они у него непокорные были, прям как характер его — всё, бывало, норовил по-своему повернуть. Про него в деревне говорили: молока у быка выпросит. Недаром и при - мета такая есть: каковы у человека волосы, таков и характер. А у Стёпки волосы завсегда по сторонам торчали, всё равно что солома. А тут, гляди-ка, прилизанный какой. «Смотрю я, Стёпка, травы у тебя тут наросло по край плиты. Вот соберусь на днях, выкошу. Прощевай покуда. А мы, однако, с тобой одногодки», — вздохнул Тимоха, пробираясь дальше в глубь кладбища. Он шёл потихоньку, приминая траву, а у самого из головы всё Стёпка не вы - ходил. Вспоминал он, как когда-то ходили они рыбачить на реку, ставили верши, сторожили коней в ночном, разжигали костры в лугах, а сколько тогда побасенок нарассказывали — одна другой страшнее. А ночи тёмные, иной раз такая жуть брала. «Я в пастухи подался, а из тебя — вона, районная знаменитость получилась. Отец твой, дядька Игнат, всё гордился сыном и приговаривал: “А то ж мы, вят- ские, — люди хватские, у нас ничо из рук не выпадет”. А ещё дядька Игнат любил, чтоб всякую работу делали хорошо, на совесть, и ребят наставлял. “Хорошее дело два века живёт, а плохое и свой не доживает”, — говаривал он. Бывало, как увидит какой-нибудь беспорядок, скажет: “Руки бы оторвать тому, кто это делал”. И ещё присказка была у него по этому поводу: “Сбил-сколотил — вот колесо, сел да по - ехал — как хорошо. Оглянулся назад — одни спицы лежат…”» А вятских в Безлюбове и впрямь было немало, даже улица одна так называ- лась — Вятская. Это ещё те назвали, кто при царе сюда переселился. Вспомнил Тимоха про вятских и усмехнулся. Вот дядька Игнат всё вятскую сноровку славил. А другие про них невесть что бур о вили, иной раз насмехались, подшучивали да подтрунивали. Говорили про них: чудной народ. На слуху они были. Всякие байки про вятских ходили. Одна такая на разу и припомнилась Тимохе. Вот идёт мужик по деревне. Его спрашивают: — Ты откуда? — Я-то? Вятской. Несёт этот мужик поросёнка. — На что? — спрашивают его. Смотрят, а он водружает поросёнка на насест, седало, по-нашему. А поросёнок не хочет садиться, сползает да падает. — Садись ли чо ли, окаянный поросёночек. Курича вон о двух ногах, а сидит, а ты и на четырёх не умеёшь. Тимоха рассмеялся: «Это чего ж удумал — поросёнка на насест сажать. Экий дурик!» Вспомнил всё это Тимоха, и словно чем-то давно забытым и родным повеяло на него, и он ощутил, как тёплая волна прошла по сердцу, точно летний ветерок по полю. Накатил, обдал чистым воздухом и помчался дальше, увлекая за собой душу — далеко-далеко, к самому тому месту, где земля с небом сходятся. Шёл Тимоха и думал о прошедших днях. И вдруг ему послышалось, что в стороне за кустами как будто ветка обломилась, хрустнула, кто-то топочет и травой шуршит. Струхнул Тимоха, не по себе ему стало. Остановился, прислушался. Снова ветка хрустнула, будто обломил кто. Много он в детстве слыхал россказней о покойниках, которые восстают из могил. Но теперь-то уж он не младенец, с годами потёрся, по - обвыкся и знает, что из-за гроба нет голоса. Пошёл Тимоха на шорох и увидел двух бычков, которые бродили по кладбищу и щипали траву. «И это кто ж скотину-то сюда запустил?»—недоумевал Тимоха. Он дошёл до конца кладбища и обнаружил, что кое-где порушен заплот, местами зияют дыры. Тимоха обломил прут и выгнал скотину с погоста, а про себя подумал, что надо бы поправить ограду. Так и стал Тимоха ходить на кладбище, как на работу. Прошло немного вре - мени, и он освоился здесь, как на собственной усадьбе. Знал едва ли не каждую могилку. Освоение начал с самой старой части кладбища. Когда он забрёл сюда