Сибирские огни, № 1, 2014

90 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК охранник. Это был уже другой человек, но тоже в камуфляже. Он потёр бычий за - тылок и сходу набросился на Тимоху. —Какого лешего надо? Чо с утра всколготился, шухер наводишь? Старый, так не спится? Поднял всю округу! — Зачем вы трубу отрезали, родник порушили, людей без воды оставили? — возмущался Тимоха. — Вот я тебя щас палкой оховячу! — О, так это ты, что ль, Кулибин, свою конструкцию тут наладил? Задал только лишней работы — она у нас в смету не входила. Не суйся сюда, понял, пень замшелый! Не твоё это, не твоё, и не устанавливай здесь свои порядки. И не буянь. Скажи спасибо, что хозяина здесь сейчас нету, а то бы он тебя чисто конкретно безо всяких там вась-вась. Он развернул Тимоху к себе спиной и подтолкнул: —Ступай, дед, по холодочку, пригрей свою бабку, небось, у неё кровь остыла. И смотри у меня: сюда больше — ни ногой, увижу — не ручаюсь, что часом вдруг в бане не угоришь. С этими словами он запалил сигаретку и скрылся за воротами. Тимоха сам не свой спустился с холма, примостился у пересохшего источника. Земля в ямке была ещё сырая. Он сел возле неё и заплакал — навзрыд, от бессилья. Раньше он чувствовал эту землю своей, он мог передвигаться свободно, всё вокруг было ему знакомо сызмальства — каждый куст, каждое дерево, каждая былинка. И они друг дружку понимали. Травы лечили, лес кормил, укрывал в непогоду, дарил теплом от дров в зимней печи. Но более всего согревала душу, как бы раздвигала её и окрыляла, та красота, которую изо дня в день, в любую погоду и в любое время года, излучала природа. И душа полнилась этой красотой, и охватывало лёгкое, но такое огромное — до самого горизонта, — ощущение свободы. И чувствовал он своё место в мире, что отсюда он родом, из этих краёв. Так он и жил всю жизнь, а тут — точно волю у него отрезали. Прежде, куда бы он ни пошёл, не было ему нигде отказу, укороту, а тут — вдруг будто поперёк его свободы разом выстроили преграду. И сам он стал какой-то куцый. Впервые Тимоха ощутил себя сиротой в мире. Рядом с пересохшим родником он плакал безутешно, и обильные слёзы, каких он не помнил с поры раннего детства, проливались сквозь пальцы рук, которыми он закрывал лицо. Травинки вздрагивали, когда на них падали тяжёлые слезы, и, казалось, тоже горевали. Тимоха выплакался до полного опустошения. Он сидел и не чувствовал ни дуновенья ветра, ни тёплых лучей солнца, которое уже разгорелось к полудню. Ухо не воспринимало ни лая собак, что иногда взбрёхивали за железным забором частного владения, ни стука и визга инструментов, доносившихся оттуда же, ни лепета лесных птиц, ни стрекотания и жужжания насекомых. Казалось, он оглох и потерял способность воспринимать действительность. Выпотрошенный, лежал Тимоха в траве и по временам вздрагивал, как вздрагивают дети после горького продолжительного плача. Так он пробыл у мёртвого источника до самого вечера и только в лучах заката явился на порог своей избы. — Всё, старуха, — хмуро промолвил он, сев на табурет и не снимая сапог у порога, — сдаётся, прокричал мой петух. —Какой такой петух, —отозвалась Настасья, —полно бор о нить—молотишь, знай, без толку. Садись, вечерять будем. * * * Долго не видали Тимоху с той поры на улице —всё копошился у себя в ограде, что-то мастерил. —То за одно примусь, то за другое—ни одно заделье не выходит: всё не так да не этак, —жаловался он. —Вот в руках чего-то не стало, дёрживо какое-то пропало, ушло что-то, а может, жила какая внутри оборвалась — не пойму чегой-то. И всё мне как будто опостылело, всё поперёк души. Иной раз встанет комом вот здесь,