Сибирские огни, № 1, 2014

81 АЛЕКСЕЙ ИВАНТЕР «И КИСЛЫЙ ХЛЕБ, И ВЯЗКОЕ ПИТЬЁ...» гом взошло. А за домом шуга, в Салтыковке пурга, на могиле отца снег, и вся недолга. То водой над Тавдой нас кропит, то бедой. И ребёнок мой старший не чтоб молодой. * * * По дорогам высохшим и мокрым, по стерне и снежной целине, верховы- ми — на груди с биноклем, пешими — с винтовкой на спине, с тазом и стиральною доскою, с Пушкиным, свекольною ботвой, лесом и станицею донскою, Питером, Тавдою и Москвой, по болотам, наледям, просёлкам, Невскому, Ильинке и тайге, Павлодару, Минску, Новосёлкам— в сапогах чужих не по ноге, семьями, вдвоём, поодиночке… С метками посконное бельё… Вы входили в жизнь мою и в строчки, как в своё законное жильё. Правдолюбцы. Вруши записные. Русские обжившие края. Милые. Далё - кие. Родные. Павшая фамилия моя! * * * Когда меня в психушке били не по злобе, но от души (так алкаши с ума сходили в психиатрической тиши, я был приблуда и обуза, бурчатель непо - нятных фраз) и гимн Советского Союза мне пел печальный пидарас, уже заколотый до дури, но исцелённый не вполне, и взгляд его по арматуре в окне блуждал и по мошне, в ошметках синего халата я мог ли думать в этот миг, что всё сполна вернет Эллада, слегка знакомая из книг? Когда судьба меня мотала по Верхоянскому хребту, и горло медью обрастало, а сердце плакало Христу, я мог ли верить в том бараке, в той бесприют - ности, скажи, где два бича в сивушной драке друг в друга всунули ножи, и был поставлен отвечать я за производство двух гробов, и в непорочное зачатье, и в умножение хлебов? Когда я чуждые обычьи в себе прочерчивал углём и пахли лавки кожей бычьей и пережженным миндалём, торговлю тягостней обмана я постигал на раз и два, но с древней хитростью османа душой не чувствовал родства, я жил без веры и уклада, ногой в тюрьме, ногой в дерьме... Пока ждала меня Эллада вечерней службой на холме. И над холмом, и выше, выше —над пеньем крепких стариков... Где что-то русское я слышу, иных не помня языков... * * * Некому жить тут, и некому плакать, церковь гниёт на вершине горы. Будешь, как утка осенняя крякать, встанет деревня когда в топоры. Пела она и пила, но не встала, не поднялась с заскорузлых колен — ноги её оковали металлом, рот её выжжен, а взор опален. Только и слышно, что мата и мыка, змий огнедышащий реет вблизи, руки скрестивши, лежит, безъязыка, в лёд она вмёрзла, утопла в грязи. Ангел стоит у железной кровати, ночью удавят её паханы. Вечная жено, стожильная мати! Крест положи перед смертью за ны.