Сибирские огни, № 1, 2014

58 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ Почти четыре века минуло с тех времен, все забылось и уплыло в зыбкое бо - лото беспамятства, только проклятие московского патриарха Никона, как высшая похвала мужеству граждан Могилева, до сих пор висит над этим городом. По чернику — Ложитесь спать, лиха матри вашу! — кричала бабушка Ева, вешая на частокол вымытый подойник. — Завтра с коровами подыму, по чарнику пойдем, лежабоки и гультаи, каб вас пранцы зъели! Мы, глотая смех, начинали дружно храпеть. — Во уж я вам! Пагляжу, як вы на золку похрапитё! Неизвестно, что нам, четырем ее внукам, пришлось бы еще выслушать от любимой и строгой бабули, не угляди она на улице свою закадычную подругу и соседку — бабу Аделю. Моментально забыв про внуков и завтрашний поход, ба - бушка, вытирая руки о передник, подалась со двора. О дружбе, о взаимной любви и смертельных обидах соседок, сплетниц, гадалок, закадычных выпивох, непревзойденнейших матерщинниц и мастериц на все руки надо повествовать отдельно. Соседские отношения в деревнях на Могилевщине того стоят. В тот вечер наша внучья команда угомонилась на удивление быстро, каждый отнес это, скорее всего, на счет наговоренной бабулей соли, в которую мы за ужином усердно макали свежие и еще колючие от пупырышек огурцы. Разбудили нас рано, но коров выгнали, видать, давно. Солнышко висело уже высоковато, только над станционной канавкой да сажелкой (ставком) стоял не - плотный туман. Собрались быстро, благо основные приготовления были сделаны накануне. На - скоро перекусив «яешней са шкварками», попив еще теплого молока, мы двинулись небольшим табором, сплошь из женщин и детворы, через железную дорогу, туда, далеко, за «шашу», что грунто-щебеночно петляла по лесам из Чаус в Могилев. По этой дороге когда-то отступал Константин Симонов, оставив в вечности своего несломленного и бессмертного Серпилина. Мы шли в Антоновский лес, черный и нелюдимый от густых вековых елей. Местами еще не спала роса, наши следы на траве оставались темно-зелеными тропками, как поврежденный снег на зимней целине. Пройдет немного времени, поднимется выше солнце, и они исчезнут, природа, как и сама жизнь, не терпит в себе чужого следа. Еловый лес почти не имеет подлеска. Немного пройдя по наторенной дороге с вечными мутно-глинистыми лужами-колеями, мы вступили в сумрак ельника—цар - ство мхов, кореньев, каких-то широколистных рослин, белесых лишаев, ползущих по голым нижним веткам и взбирающихся вверх по северным сторонам толстых деревьев. Кругом стлались густые заросли уже обобранного черничника. Это был другой, непривычный для нас лес, мы жались поближе к взрослым и говорить старались негромко. Незнакомое всегда пугает. Многообхватные ели росли друг от друга на почтительном расстоянии, постелив под собой толстые ковры, сотканные из маленьких, рыжих и острых иголок. Вскорости наш отряд как-то незаметно распался, утреннюю дрему нарушили первые крики «ау!». Каждая семья, звеня пустыми бидонами и ведрами о прутья и ветки мелкого кустарника на небольших солнечных прогалинах, спешно ломанулась на свои, только ей ведомые делянки, и минут через двадцать быстрой ходьбы, приняв позы подмосковных огородников, все прикоснулись к самой таинственной и древнейшей из охот — собирательству. Бабушка строго-настрого запрещала есть ягоды, считая, что это расхолажи - вает человека и потворствует утробному эгоизму. У нас для ягод были припасены