Сибирские огни, № 1, 2014

57 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ —Ваша милость, не надоти спешить. Пущай смутьяны успокоятся, хорошенько отметят победу, да и почивать себе с миром улягутся, — убеждал кого-то Оре- фа, — вот тогда мы и двинем, до ворот-то — всего ничего… — Башни надобно взорвать, все как есть в щепу! Я еще сюда вернусь, они у меня за все ответят! Воры! —Ответят, барин, ответят! И башенки рванем! Порохов-то там — слава богу! Только вы пока не кричите, а то неровен час… — Старика придушите, кабы чего ни выкинул. — Нет, батюшка барин, удушить мы его всегда успеем, а сперва он нам еще послужит: и дорожку покажет, и перед царем об измене городской поведает. Он дошлый старикан. — Гляди, сукин сын! Что не так — три шкуры спущу. — Не извольте беспокоиться, барин, все будет путем, — ответил елейным голоском Орефа и, дождавшись когда начальник отойдет, позвал: —Грязь, Никита, подь сюды! Волоките эту падаль в подвал, там, где-то справа, кажись, дверь есть. Только не поломите деда, он живым и целым нужен. Стрельцы затащили Трофима в заваленное хламом подземелье и, примостив у какого-то разбитого ларя, уже собрались подыматься обратно, как, плотно прикрыв за собой дверь, со свечкой в руке спустился Орефа. —Знач так, молодцы, как дадим деру и будем уже за городом, барина в расход. Тихо так — споткнулся де и шею свернул, кто там в темноте да суматохе разберет. Деда же бережите пуще ока. Мне тут сегодня про его сынка средненького шепнули. В случ чего поторгуемся. Эй, дед, ты уже давно очухался, я знаю. Ты, это, на меня не дуйся, эт тя барин мушкетом по калгану саданул. Он плохой. Будешь меня слу - шать — мот, и сжалюсь, и по-людски похороню. — Свечу-т оставь, заботник, а то пока бегчь надумаешь, меня тут крысы уже заживо сгрызут, — не подымая головы, отозвался Трофим. — Знай православную доброту, токи с огнем, гляди, не балуй! — хмыкнул Орефа и, приладив свечку на предназначенную для этого полочку у двери, вы - шел наружу. Глухо шоркнул засов. Лежа без движения, даже не отгоняя осмелевших крыс, уже с веселым писком сновавших вокруг, оружейник прислушивался к происходящему наверху и обду - мывал свое положение. «Эх, оболтусы, у литвина из подвала путей столько, что до Вильны к утру до - браться можно. Но бегчь мне не с руки, да и не к чему… Вот, Трофим Зеноныч, а ты вечор бедовал, что ни одного гуся московского на вертел не насадил. Вона их сверьху сколь, мот, душ с тридцать. Хотя откуда у них души-то, с душой-то разве бабу беременну по животу саблей рубить буш? Эх, Матерь Божья Востробрамская! Не погневайся на меня за содеянное». Старик, пошатываясь, встал, подпер толстым дрыном дверь, взял свечу и на - правился в дальний угол своего подвала. Там, повозившись с заржавевшими запо - рами, отворил потайную дверцу в соседнее помещение, заставленное бочонками с порохом. Порох этот он с сыновьями ночами втихаря катал из городского арсенала, куда вел всеми забытый старинный подземный ход. В первые же дни оккупации они семейством и вовсе осмелели, прилично цапнули. Уже и барыши посчитали. Но вишь ты, как дело обернулось. Проход этот они позже от греха подальше взорвали. Пламя свечи колебалось, колебался и Трофим. Он знал, что самым страшным врагом решительности являются мысли. Поднял свечу повыше и, найдя глазами разбитый бочонок, подумал: «Ну вот, Орефа, не получилось по-твоему, не ты меня, а я тебя хороню», — и поднес к черным зернам желтоватое пламя.