Сибирские огни, № 1, 2014

52 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ да и самого дома, почитай, нет: верхняя деревянная часть почти выгорела еще в начале войны, когда сдавшийся без боя Могилев начали грабить новоявленные освободители. Царь Алексей Михайлович каких только благ горожанам за добровольную сдачу фортификации ни предлагал, а как только город ворота отворил, поддавшись и царским посулам, и уговорам попов, и подметным письмам непутевого Костяна Поклонского, так уж всего сполна изведал. Почитай, за год остался Трофим одинок как перст и гол как сокол. Старшего внука и одного из зятьев свел под Чаусы в казаки все тот же Поклонский, жалованный Москвой чином полковника и получивший за предательство во владение почти всю окрестность. А месяца через четыре и вовсе беда грянула, лихо-то в одиночку не ходит. Когда Трофим отлучился по делам в Шклов, московиты с татарами подчистую ограбили дом, а всю фамилию, с баба - ми и малыми детками, вывели куда-то под Ярославль в рабство. Видишь ли, Руси великой шибко мастеровые нужны! Благо дело, соседи хоть дом потушить успели, хотя кому он теперь нужен, дом-то этот? Бросился было полурехнувшейся старик к епископу Ермолаю, последней надежде и заступнику, тем боле что для владыки Трофим был не последним человеком. Сколько от себя, да и от всего цеха он в архиерейские покои добра и денег переносил! Да куда там! Назвал его преосвя - щеннейший «литовским человеком» и посоветовал идти с челобитной к воеводе Войкову, а то и к самому Шереметьеву, дескать, оба будут сегодня на обедне. Не получилось с челобитной — ни в храм, ни в какое иное место, где бывали воеводы, его не пустили, выгнали взашей, с матюками и побоями. Постепенно свыкся Трофим со своей бедой, да еще и Бога благодарил, что дочек да внучат в полон свели. Может, они хоть там как в жизни устроятся, все уж лучше, чем терпеть насилие от пьяной солдатни и казаков Золоторенко. Будь они все неладны! А москали лютовали, особенно если им кто хвост прищемлял. Глядя на их зверства, душу терзали сомнения: люди ли это? Божий ли образ носят на себе? А самым тяжким бременем было стоять с ними в церкви и глядеть, как они умилен - но каются, замаливая свои изуверства. Иные прям перед церковью руки от крови в снегу оботрут — и на обедню, да еще и к Чаше норовят первыми подойти. Года три уже как Трофим в церковь не ходил. Здесь, у себя в подвале, божницу соорудил и молился, словно раскольник какой. С год как повадились к нему на пожарище ходить пьянствовать стрельцы. По - началу страшно было, да стерпелся. Так уж устроен, видать, человек, что ко всему привыкает, и как бы плохо ни было, страх того, что может быть еще хуже, заставляет терпеть нетерпимое. Одичалые, немытые и всегда пьяные вояки не обращали на него никакого внимания, только иногда толкали палками и гнали разводить огонь в очаге, благо, дрова все еще были рядом, на втором этаже. Зато утром, когда не - прошенные гости убирались вон, на столе всегда оставались объедки, а то и пара глотков выпивки. Старику этого хватало. Трофим услышал, как завыло в трубе, громко застучала полусорванная ставня. Первая февральская ночь выдалась морозной и ветреной. Не дожидаясь тумаков от весело ржущих ратников, старик вылез из своей норы и, шаркая стоптанными бурками, поплелся за дровами. «Ну, погодите, буде вам скоро, ой, буде!» — подумал и испугался: а ну как услышат окаянные его мысли? Дрова занялись быстро, весело затрещали в настылом камине. — Эй, польская скотина, поди сюды, — обернувшись в его сторону, позвал молоденький стрелец, из вновь прибывших. Видя, что старик никак не реагирует на его приказ, молодец, громко икнув, стал выбираться из-за стола.