Сибирские огни, № 1, 2014

47 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ свой первый хозяйский стакан еще теплого самогона дед Никодим получал неиз- менно. Собирался аппарат следующим образом. Устанавливалась буржуйка, дымоход - ные трубы, изгибаясь коленами, уводились в отверстие банной вьюшки. На печку ставился большой целый чугун, в него заливалась отгулявшая и успокоившаяся брага. Сверху на него прилаживался такой же чугун, только с дырой в доныш- ке — верхняк. Тот верхняк гуськом соединялся с помещенным в корыте змеевиком, конец которого выходил из корыта наружу. Все это плотно зачеканивалось чистыми матерчатыми жгутами, хлебной замазкой и глиной. В корыто наливалась холодная вода, зимой набрасывался снег, в печурке разводился небольшой и ровный огонь, и вот процесс, как говорил генсек, — пошел… Да, еще: на выходную трубку змее - вика повязывалась недлинная ниточка, по которой долгожданная влага тоненькой струйкой стекала в разнокалиберную тару. Может, у кого этот процесс был налажен и по-другому, а у нас так. На бабкину самогонку никто никогда не жаловался, и голова ни у кого с утра не болела. Первым шел первач — первый из первых, крепкий из крепких, градусов под шестьдесят, его надо было взять до конца и не смешать с рядовой самогонкой. С чугуна брали какое-то определенной количество водки—и все, остальная, почти безалкогольная жидкость собиралась отдельно, отдавалась детям или выливалась. Назывался этот кисловатый, но пахнущий настоящей водкой напиток «бориська». Почему так—не знаю, но моей первой выпивкой был именно он. Хотя бабушка Ева нам, внучатам, и первача давала попробовать из маленькой серебряной ложечки, которой и сама снимала пробы. Прошло более полувека, нет уже в живых ни бабушек, ни дедушек, ни отца с матерью, а я, попробовав года в три или четыре белорусского национального про - дукта, до сих пор не спился, не одурел, а как-то по-тихому выучился, обзавелся семьёй, можно сказать, вышел в люди и вот сижу и слагаю гимн во славу вольного духа своего народа, его древних традиций и неистребимых обычаев. На том и стоим. Сцена Говоря об актере, я имею в виду только исконное и единственное смысловое наполнение этого слова— театр. Вне его актера нет по определению. Мне возразят: а кино? В кино подлинного, исконного актера в чистом виде нет и никогда не было, лучшие киногерои пришли на отечественный экран с театральной сцены. Собствен - но, они из театра никуда и не уходили, для большинства из них кино служило и служит своеобразной халтурой, приносящей деньги и популярность. Вообще, на мой взгляд, кино — это искусство механики и трюков, в нем нет души. Есть цена слезы на сцене и цена слезы на экране. Первая — горячая и горькая, вторая — хо - лодная и пресная, потому что родилась в пипетке ассистента. Рос я в обычной рабоче-крестьянской среде, где театру места попросту не было, хотя сама основа театра — лицедейство — конечно же, жила в сельской повседнев - ности. В то время без магических действий и соответствующих заговоров-молитв не начинали ни одного более-менее значимого дела. Не всегда творилось это прилюдно, но творилось, и нами, детьми, впитывалось, благо, заслоняющих белый свет радио и телевизоров еще не было, и остатки древних чудес доживали свой век в наших дворах, банях, лесах и пущах. Да что телевизоров — книг в сельских домах практически не было. Икшестидесятому году двадцатого века мечта барина и крепостника Некрасова о народном просвещении так и не осуществилась в отдельно взятой моей маленькой деревеньке, расположенной всего в двадцати километрах от областного центра, и, не переедь мои родители в Могилев, неизвестно, как бы сложилась моя судьба.