Сибирские огни, № 1, 2014

40 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ Третий запах — запах пророщенного жита, бродящей браги и урчащего по белой суровой нитке самогона. Самогон на Беларуси гнали всегда и все, считая это занятие исконным правом, своеобразной основой неподлеглости и почитая за особый гонор. Показаченные Андрей Селява спешил. Солнце еще не встало, но восток, уже напитавшийся светом будущего дня, гнал прочь блеклые тени прошлой ночи. С Днепра натянуло тумана. Андрей украдкой прошмыгнул поросшим травой проулком, подкрался к своему забору и с радостью увидел перекинутую им еще вечером через высочен - ный тын веревку. «Добра, что веревка на месте, значится, батька ночью в этот угол сада не ходил и на сеновальчик мой не лазил», — подумал парень, ловко карабкаясь вверх. Уже встав на внутреннюю перекладину забора, он оглянулся и замер. Над белым без - брежным морем тумана, словно небесное чудо, гордо возвышался Могилевский замок с куполами, звонницами храмов и костелов. Лучи еще не видимого солнца уже играли в золотых крестах. «Боже ты мой, Боже! Уж коль явил ты мне эту красо - тищу, то и помоги мне в разрешении планов моих. А, Господи?» — парень трижды перекрестился. Проворно соскочил с забора, смотал веревку и ловко взобрался на еще недометанный стог сена, поверх которого он соорудил себе временный будан, вроде шалаша. Припрятав веревку, Андрей весь обратился в слух. Казалось бы, сонная, накрытая туманом усадьба уже давно проснулась и жила своей столетиями заведенной жизнью. Сотни звуков и шорохов свивались в некую замысловатую, слабо понятную спираль, перетекали друг в друга, неожиданно за - мирали, растаяв в набухшем влагой воздухе, и вдруг вновь воскресали где-то совсем рядом. Хотя для человека неместного они были и не слышимые вовсе. Андрей по этим малым шорохам пытался определить, что сейчас происходит на широком дворе перед их хатой. Судя по всему, мать уже давно подоила корову и обметала ее пучком какой-то наговоренной и освященной травы — прежде чем выгнать за ворота. Отец что-то перебирал в своей пристройке и смолил самосад. Смрад от батькиного курева стоял такой, будто татары запалили свои кизяки и со - бираются смажить конину. Бабуля Феня и жена старшего брата Кастуся, Марыся, собирали на стол, стукая глиняными плошками и деревянными ложками. Летом в доме ели редко, только что по большим праздникам или когда нагрянут почетные гости, а так трапезничали прямо в саду под навесом, здесь же дымилась и печь- времянка, от которой уже вовсю разносился пах жареной на шкварках яичницы. На мягком, словно перина, сене Андрея потянуло в сон. Привычные дворовые звуки, которые он только что жадно ловил ушами, пытаясь разгадать, постепенно уплывали в сторону, пропадали, растворялись в тумане. На их место из того же тумана вкрадчиво вползал тихий и нежный шепот Яни, казалось, еще немножко — и ее горячие, как полуденное солнце, губы коснутся его напряженной ожиданием щеки. Парень с трудом оторвал голову от подстилки, сел, помотал головой и, за - сунув в волосы пару сухих травинок, нехотя спустился на землю. Почесываясь и потирая глаза, он побрел к столу. Бабуля глянула на внука не то сочувственно, не то осуждающе, покачала го - ловой и, что-то пробурчав себе под нос, продолжила заниматься своим кухонным делом. Швагерка еле себя сдерживала, чтобы не засмеяться, глубже нагнулась над корытом, в котором запаривала еду свиньям. Мати, похлопав корову по бочине, выпроводила ее со двора. Застоявшаяся за ночь животина с независимым удоволь - ствием влилась в размеренно шагающее по улице стадо. Мать тоже не преминула сокрушительно покачать головой и погрозила ему пальцем.