Сибирские огни, № 1, 2014

39 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ на том деревенском сеновале, и научился я трепетно, с пониманием относиться к чужому сну и никогда без особой нужды спящего человека стараться не будить. Свежее сено еще пахнет лугом и солнцем, летним зноем и терпкостью высо - хших до ломкости цветов, из которых еще порой нет-нет, да и высыплется, словно липкая ярко-желтая сажа, цветочная пыльца и измажет лицо или рубаху, или мягкую самотканую подстилку, еще недавно выстиранную и слегка подсиненную. Сеновал — это целый мир со своими шорохами, скрипами, вздохами добрых домашних духов, копошением, где-то там далеко, кур, сонным похрюкиванием свиней, медленным и бесконечным, как время, жеванием коровы и телят, приглу - шенной возней кроликов. Все здесь необычно, привычно и слышимо. Вот в саду упало яблоко, далеко, аж на краю села, у колодца звякнул стальными путами конь. Великолепен, чист и не размыт деревенский ночной звук, и услышать его ты можешь только с сеновала — даже обычная изба застит и притупляет его своей тишиной. Подольше бы только звук этот жил да находил бы своих слушателей. Сеновал живет и своими запахами, которые до чиха ввинчиваются в нос, за - биваются в глаза и рот. В отличие от урбанистической вони, эти запахи — живые и не несут тебе, а равно и всему Божьему миру, никакого вреда. Ты чувствуешь их на вкус и видишь сквозь полусмеженные веки. Здесь своя — образно-вкусовая — система обоняния. И вечер, и утро, и ночь, и день неодинаковы на сеновале, каждое время особо и неповторимо, разве что только затяжной мелкий дождь может внести свою серую монотонность в этот древний мир. В дождь на сеновале особенно уютно, и тогда там господствует особый вид лени и неиссякаемой сонливости. Тогда хорошо, чтобы внизу на перевернутой дежке, подложив старую овчину, уселась бы бабушка и стала бы, перебирая горох или бобы, рассказывать сказки или какие-нибудь де - ревенские были, лучше, конечно, о войне, о партизанах, о сбитом летчике или еще о чем-нибудь, сотни раз повторенном, но как впервые интересном. Утро выдалось ясным. Яркое, молодое и оттого юркое солнце вливалось во все щели и мелкие дырочки сеновала. В его лучах и лучиках суетились мириады пылинок, оно золотом искрилось на тонюсеньких паутинках, резвилось и игралось на наших сонных, загорелых, с облупившимися носами, лицах—мы в детстве своем были неотъемлемыми его частичками. Корову уже подоили, и звона тугих струй молока, ударяющих в подойник, я не слышал, проспал. Но зато я с наслаждением вдыхал запах парного молока, у нас его называли сыродоем. Три запаха я вынес из своего беззаботного, босоного детства — это запах сы - родоя, стойкий и всепроникающий, как запах утреннего кофе. Хотя, мне думается, это не совсем верное сравнение, парное молоко пахнет жизнью, как кровь —болью и смертью, и его нельзя ни с чем ни спутать, ни сравнить. Второй — запах свежеиспеченного хлеба, который, казалось, заполнял весь мир, он был невесомо-тяжелым и приземистым. Порой легкий ветерок мог унести этот древний дух далеко-далеко, к речной пойме на общинные покосы… И тогда мужики, уловив его носами, обтирали свои «литовки» пучками только что скошен - ной мокрой травы, втыкали косы в мягкую луговину, взбирались на какой-нибудь пригорок, где было посуше и, продолжая втягивать в себя далекий хлебный дух, затевали перекус, одобрительно судача о том, что (несмотря на недавно открытую в райпо хлебопекарню) старая Казачиха не ленится печь домашний хлеб. Хлебный дух был будничным — ржаным, и праздничным — пасхально-куличовым. Я долго думал, что Бог пахнет воском, долежавшими до Свята антоновками и пасхой (так у нас называли куличи, а творожную пасху, по-моему, вообще не делали). Богом пахли руки моих бабушек, а позже — мамины. К сожалению, сейчас живущий во мне бог ничем не пахнет.