Сибирские огни, № 1, 2014

38 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ коптил керосиновый фонарь. Помню, что старшие все время боялись, чтобы мы не брызнули на него, стекло к этому свету найти в те времена было весьма сложно. Позже, где-то году в шестьдесят пятом — в баньку провели электричество. Банное священнодействие начиналось почти с самого утра. Необходимо было попервости принести дровишек, да не лишь бы каких, а специальных, сухих, не - хвойных пород. Потом наносить воды и в бак, и в бочки, а воду носить приходилось издалека: или со станции, или от «Магазинных», это уже позже дед перед домом ко - лодец выкопал. Где-то после обеда начинали баньку топить, топить по-настоящему, обстоятельно и долго, чтобы под каменкой и котлом образовался толстый пласт пышущих огненным жаром углей. Как только над углями переставали плясать маленькие голубенькие язычки огня, надо было закрыть вьюшку, а на каменку по - ложить специальную металлическую заслонку с приклепанной посередине ручкой. Главное было — не пропустить этого момента, поэтому топящуюся баню без при - смотра старались не оставлять. Когда внуки подросли, дедушка Никодим посылал нас «пильноваць агонь». Вот и все. Двери плотно затворялись, и баня начинала томиться, вбирая в себя энергию и тепло сожженных деревьев. Наконец наступал самый ответственный момент, после недолгих препирательств—кому идти первым, мужикам или бабам, — мужики побеждали, и мы шли в «Неё». Баня стонала от жара. Раскалено было все: и печь, и стены, и лавки, и по - толок, казалось, плесни на стенку воды — и она зашипит. Мы, мелкота, прижав уши, рассаживались по полокам и с ужасом ожидали неизбежного. Нас парили первыми, начиная с младшего. Младшим был Толик, один из моих двоюродных братьев, или я. Конечно же, я верещал, жарко было и где-то даже страшно, ты как бы куда-то улетал, что-то с тобой происходило, и юный мой разум еще не мог всего этого объяснить, потом незаметно и осторожно, словно глубокий сон, приходило тихое блаженство. Дед холодной воды на лицо да на голову малость плеснет — и ничего, терпимо. Зато как неповторимо благоухает распаренный свежий березовый веник. У нас почему-то дубовыми не принято было париться. Может, оттого, что дуб—дерево Перуна и оно священно, а может, и по каким другим причинам. Толь - ко притерпишься к размазывающим тебя по вселенной горячим волнам, которые бегут перед веником, как снизу слышишь елейный голосок Игорька или Серёги, старшеньких, двоюродных: — Деда, а там на каменке уголечек какой-то тлеет, видишь? — И деж гэта? — Да вот же, дед, вот! — А матри яго! И на раскаленные камни летит ковш воды, настоянной на мяте, чабреце или душице. И новые, новые волны накрывают тебя с головой. И неведомо, где и когда ты из них вынырнешь, и плоть твоя отстает от костей, и душа твоя отделяется от тела, и становишься ты неотъемлемой частью великого и неистребимого мира, имя которому Бог. Однако чтобы все это понять и вместить в себя, мне понадобились годы и годы, и слава тебе, Господи, что мне есть кого сегодня парить и кому, вспо - миная своего деда, заливать водой горючь-камень. А еще в бане гнали самогонку, но это тема совсем другого рассказа. Сеновал Засыпается на сеновале не быстро, но сразу. Нет ни дремы, ни бесцельных городских лежаний в ожидании прихода сна. Казалось, только Игорёк что-то такое интересное рассказывал-рассказывал и вдруг —споткнулся на полуслове, и все. Ты его хоть толкай, тряси, из пушек стреляй — все без толку. Спит человек, а юная и робкая душа его бродит в какой-то своей сказочной стране. Может, именно тогда,