Сибирские огни, № 1, 2014

35 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ добро и смирение поразительным образом сочетались в ней с несгибаемой волей и настойчивостью. Электричества в Завожанье не было года до шестьдесят пятого, были кероси - новые лампы для зимних колядных застолий, а так по хозяйству управлялись при лучине, летом же и вовсе старались обходиться без света. Исключение делалось только для гостей, которые по городской привычке любили почитать перед сном. Здесь, в забытом всеми уголке, жил дух чего-то таинственного и уходящего. Здесь я узнавал, для чего служат различные деревянные приспособления, части которых встречались мне и в Ресте. Оказывается, вот это странное, громоздкое сооружение— ни много ни мало, а целый ткацкий станок, да к тому же работающей! И бабушка зимними вечерами ткала кросны, а до этого почти все лето совершались длительные приготовления: пахалась земля, высаживался лен, потом он необычно цвел, набирал силу, потом его надо было «брать» — вытаскивать из земли по стебельку, вязать в снопы и ставить в «бабки», потом мочить, потом мять, трепать, чесать, сучить нитку и уже только после всего этого ткать узкое полотно. В мое время из само - тканой холстины уже не шили одежды, а использовали ее для домашних рушников, занавесок, подзоров и каких-то сакральных действий. Дежу с тестом для хлеба покрывали только самотканым, испеченный хлеб тоже выкладывался остывать на палицу, застланную чистым домашним холстом. Исключительно в домотканое заво - рачивались различные примочки, компрессы, им покрывались наговоренные вода, соль, масло. Все, что касалось давнины, не терпело металла и должно было быть изготовлено только руками человека, при соответствующих молитвах и заговорах. Бабушка и дед молились всегда. Дед, конечно, с меньшим усердием и менее многословно. Он вообще был молчуном, за свою долгую жизнь, а прожил он до ста двух лет, дед Костусь убедился, что молчание почти всегда дороже пустого и долгого разговора, может, поэтому он сторонился людей и предпочитал больше бывать в лесах и на работе. Бабушка знала уйму сказок, старых, не вычитанных в книжках, да и читать-то она не умела, она рассказывала нам те сказы, что передавались из поколения в поко - ление. «А вось гэтую казку мне казала ажно мая прабаба…»—так часто начиналось бабушкино повествование. Долгое время безуспешно силился я вспомнить эти сказ - ки, чтобы записать, но, увы, ничего не выходило, не вспоминалось. Расстраивался, злился: тот сказочный мир живет где-то глубоко во мне, его волшебные образы рядом, кажется, вот протяни руку, а нет, не получается. Время идет поразительно быстро, уже сам стал дедом, уже внуки просят рассказать сказку. И все встало на свои места, просто, наверное, пришло время, и старинные небылицы как-то сами собой стали сказываться. И что удивительно, часто начинались они со слов: «А эту сказку мне рассказывала еще твоя прабабушка…» Дальше по-русски говорить не получалось, волшебство из сказки уходило, она становилась пресной и похожей на плоский американский мультик. Я понял, что народные сказки, как и народные песни, на другой язык перевести нельзя, их можно только пересказать чужим языком. Странно, внукам эти старинные истории на малопонятном для них языке нравятся, и слушают они их с затаенным дыханием и открытыми ртами. И еще. Дважды повторить одну и ту же сказку одинаково у меня не получается. Однако я этого не замечаю, благодарные слушатели поправляют, списывая изменения на забывчивость деда. Вот такие сказки были у бабушки Фени. Может, действительно живое слово, записанное на бумаге, теряет свое волшебство и таинственность, и способно жить только в благодатном поле живого родного языка. Бабушка не умела читать и писать, и от этого мучилась, ей хотелось самой прочесть Святое Писание. Библию в те годы купить было невозможно, да и хра - нить подобную литературу в доме было делом рискованным. Однако у бабушки