Сибирские огни, № 1, 2014

34 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ а иногда и обмундирование собирали и после определенной чистки и подладки вновь пускали в жутковатый оборот. Жизнь в бабушкином доме была тесно связана с железной дорогой. Дед Никодим до глубокой старости проработал стрелочником. Наверное, поэтому же - лезнодорожная станция была для нас отдельным и доступным миром, со своими запахами, звуками, гордостью за городской хлеб в тяжелых деревянных, а потом и алюминиевых ящиках, которые привозили раза три в неделю на пригородном поезде из Могилева и продавали только поселковским. Новогодние елки в красном уголке станции, Дед Мороз с мешком под портретами Ленина и Сталина и, конечно же, по - дарки, пахнущие мандаринами! Бьюсь об заклад, сегодня мандарины так не пахнут! Кто постарше — помнит этот запах, в бумажном пакетике были дешевые конфеты, печенье и два, только два мандарина или один небольшой апельсин. Помню, как душила жаба, но этими вкусными нездешними «яблоками» приходилось делиться и с родственниками, и с друзьями по деревенской улице — в колхозах новогодних подарков в то время не было. Руки мерзнут, отламываешь излучающую свет и летний запах дольку и даешь по очереди откусить друзьям, и каждый кусает немножко, чтобы не подумали, что жадный, самая большая кроха доставалась последнему. Даже странно, что такое когда-то могло быть. Цитрусовые корки никогда не выбрасывали, а в обязательном порядке сдавали бабушке, которая их сушила, а потом заваривала вместе с чаем или настаивала на них самогон, для пущей изысканности, что ли. Здесь, в этой бесхитростной жизни входили в меня древние токи загадочных радимичей, от которых, петляя, тянется нить отцовского рода. Нет уже «53-го разъезда» с трехминутной остановкой пригородного поезда. Нету, стерт прогрессом, словно мел со школьной доски. А ведь разъезд этот пери - одически всплывал в моей жизни на протяжении целых восемнадцати лет. Два или три маленьких строения в глухом лесу, казарма станционного начальника, крохотный огородик и воняющая разогретыми на солнце шпалами железная дорога. С поезда прямо на насыпь спрыгивали редкие гости, а кто-то, вталкивая вперед себя мешки и кошелки, ухватившись за поручни, с сопением и матюками поднимался в вагон. Звонил станционный колокол, трубил рожок, гудел паровоз, и, зашипев паром, звякнув сцепками, поезд торопливо уползал в сторону далекого Богушевска. На разъезде нас, как правило, встречал дедушка Константин или кто-то из Заважанских, подъезжавших за своими, или никто не встречал. Заранее мама про встречающих не знала, но всегда надеялась на это. А потом была лесная дорога длиною в девять с гаком километров. До сих пор никто точно не определил длину белорусского гака. Если на подводе да летом — то это незаметно и даже где-то весело, кругом ягоды, грибы, а если зимой, ночью да пешком… О, я знаю, как за - мерзают слезы обиды и страха на щеках! И какие страшные и живые тени в лунном морозном лесу. Наверное, после тех страхов я перестал бояться ночного леса и даже где-то полюбил его за надежность и безопасность. Чем для меня была эта дорога? Я долго не мог ответить на этот, казалось бы, простой вопрос. Ответ пришел сам собой: лесной путь был естественной маши - ной времени: преодолев положенные километры, я попадал из относительной цивилизации в мир древней Беларуси, из середины века двадцатого — в середину девятнадцатого столетия, из языкового суррогата тростянки — в заповедную сказку родныя мовы. Бабушка Феня, бабушка Феня, платочек кофейный... — старые мои стихи, а имя у бабушки было Федора, но деревенские звали ее на кривицкий манер Хадося, Тадора, а иногда —Тэкля, хотя это уже русская Фёкла. Худенькая, небольшого ро - сточка, живая, все время согнутая работой, улыбчивая и очень набожная. С бабушки можно было в равной степени писать и икону, и портрет кривичанки. Безбрежное