Сибирские огни, № 1, 2014

159 ГЕННАДИЙ АТАМАНОВ МОИ РОДНЫЕ СТАРОВЕРЫ Так что стоял я, четырнадцатилетний подросток, посреди уймонской улицы, как настоящий гражданин мира. Хоть из «бараков коммунизма» — но с мыслями о Париже и Нью-Йорке! А в Уймоне жизни не было — так мне тогда показалось. Человеческая память устроена таким образом, что подростковые впечатления помнятся гора-а-здо лучше, чем, скажем, 30-летние, 40-летние… Помню я все прекрасно. Нет, разумеется, был в Уймоне колхоз, были фермы, поля, трактора, покосы и все остальное, только дерев- ня стояла пустая… Покажется старик, пробежит ребенок — и больше ничего. Грязь на дороге, серые избы, заборы — и тишина. Всё серое: одежда, предметы — всё… А главное — пустота. Мне еще мать говорила, что после войны деревни и села опу - стели. — До войны по деревне идешь, народу — полно! Разговоры, смех, веселье было, все как-то в жизни уже утряслось. У меня даже гитара была, хоть я и в чужом углу жила. Устоялось, утряслось… А после войны — пустота… Пустоту я и заметил… Однако были времена, когда жизнь в Уймоне текла широко, полнокровно, есте - ственно, когда люди работали для того, чтобы выжить, знали время для отдыха и для праздников, всегда помнили о Боге — и знали, для чего они живут. Мои родственни - ки получили прививку из этой жизни… Прививка оказалась столь сильна, что они прожили свой век… ну, почти в соответствии со словами Иоанна Златоуста! Пото - му и я, пишущий сейчас эти строки, истинно дивлюсь самому себе: и тогдашнему, 14-летнему, и 40-летнему, и даже 50-летнему… Не было же ничего, из-за чего я бы на - чал истинно жить! Только молитвы моих родственников, бабушек и дедушек, стоящих у престола Божия, и просящих за меня… У престола Божия, в красоте Божией они прожили свою жизнь и здесь —на земле. Беловодье они ведь и нашли, и создали! Хотя, по сердечной простоте, все продолжали искать и мечтать о нем… Красота Божия — это Уймонская долина, что в самом сердце Горного Алтая, там расположились деревни Верхний Уймон, Нижний Уймон, Мульта, маленькая Тихонькая — и большая Усть-Кокса… А вокруг — зеленые горы, а вдали — горы в снежных шапках — белки… Впервые на одну из ближайших гор я забрался тогда, в 1964-ом, вместе с одним из многочисленных родственников, троюродным братом. Вот я — на фотографии, сделанной им: за мной, внизу — районный центр Усть- Кокса, а в долине сливаются реки, зеленая — Кокса, и голубая (белая!) — Катунь. И синее небо…Цвета я запомнил с тех времен—а фотография, разумеется, черно-белая. Любовался ли я всем этим тогда? Человек в таком возрасте не любуется — он живет всем окружающим миром! Как и жили мои родные-староверы, во всяком возрасте… Работали, растили детей —и растили свою пшеницу, которую любовно называли «Аленька»—за ее красноватый цвет. Особая была пшеница, из нее, говорят, пекли караваи к царскому столу. Скота до революции 1917 года держали без счета — масло также попадало в Зимний дворец… А в лесах, в горах — ягоды, грибы, всякие растенья и коренья, а в реках — рыба… Божия благодать. * * * «…И считает Вахрамей число подвод с сельскими машинами. Староверское серд - це вместило машину. Здраво судит о германской и американской индустрии. Рано или позднее, но будут работать с Америкой…Народ ценит открытый характер американцев и подмечает общие черты. “Приезжайте с нами работать”, — зовут американцев. Этот дружеский зов прошел по всей Азии. После индустрийных толков Вахрамей начинает мурлыкать напевно какой-то сказ. Разбираю: “А прими ты меня, пустыня тишайшая. А и как же принять тебя? Нет у меня, пустыни, палат и дворцов…” Знакомо. Сказ про Иосафа. “Знаешь ли, Вахрамей, о ком поешь? Ведь поешь про Будду. Ведь Ботхисатва — Ботхисатв переделано в Иосаф”. Так влился Будда в кержацкое сознание, а пашня довела до машины, а кооперация до Беловодья. Но Вахрамей не по одной кооперации, не по стихирам только. Он, по завету мудрых, ничему не удивляется; он знает и руды, знает и маралов, знает и пчелок,