Сибирские огни, № 1, 2014

157 ГЕННАДИЙ АТАМАНОВ МОИ РОДНЫЕ СТАРОВЕРЫ Чего стоило одно только беспробудное пьянство моего отчима — и многоэтажные маты! Да и не отчим он был мне, а так…Прибился к нам когда-то мужик: вначале было что-то вроде бы похожее на семейную жизнь, а потом он просто жил сам по себе. Так десять лет и прожил. В пьянке, матах и табачном дыму — до самой смерти. Впрочем, это отдельный сюжет… Были и какие-то проблески, отчего я сейчас иногда поминаю Валентина Алексеевича… Но отдельный, отдельный сюжет — тем более что он был не из староверов. Лежала себе икона, лежала — и привлекла внимание одного моего приятеля, на - чинающего коллекционера. — Да это и не икона — так, от створня часть, — определил он. — Ты мне ее про - дай, на обмен пойдет. От створня часть — это часть створчатой иконы, значит; а на обмен — это он ее обменяет, значит, на что-нибудь для себя подходящее…Хотя наше семейство находилось даже не в бедности, а в глубокой, настоящей нищете, в каком-то люмпен-пролетар - ском положении, и каждый рубль для нас имел значение (а он предлагал целых десять рублей), я продавать отказался. Потом приятель приходил в мое отсутствие, пытался купить икону у матери — не купил… Не суждено было ей закончить свой путь в груде копеечных обменных предметов, переходящих из рук в руки. Теперь стоит на полке в Петербурге, и смотрю я на нее с полным пониманием — давно уже. Хотя… Бывали такие времена — когда я только-только перебрался в Ле - нинград-Петербург… Не то что иконе — мне самому едва-едва находилось место — на полу, в чужом углу. Ей-богу, понятия не имею, как икона оказалась со мной в Ле - нинграде! Выражаясь по-ленински, я пребывал уже в архилюмпенском положении. Все свое ношу с собой — так сказать было нельзя. Все свое носил на себе. Однако икона оказалась на берегах Невы…Да впрочем, какой там Невы! Обводного канала — грязно-мутного потока на краю исторической части города. Думаю, только икона и по - могла преодолеть ад тогдашней жизни — жизни в коммунальной квартире, когда я не то что про икону — про самого себя-то едва помнил, заедаемый клопами и комарами, осаждаемый крысами — и страшными питерскими коммунальными алкашами. И на работе тоже был ад. Икона где-то тихо ждала своего часа, когда я, наконец, возьму ее в руки, как в юности, рассмотрю и — поставлю уже на видное место… Проходили годы, мое терпение вознаграждалось, волшебная жизненная шкатулка открывалась все шире — в ней находилось и счастье обретения веры, — и вот икона дождалась того часа, когда на нее люди помолились. Правда, сначала это был не я, а мои гости — православные люди из Америки, русские старообрядцы из штата Орегон — потомки тех староверов, которых двести лет назад икона хранила на их трудном пути в Горный Алтай, в поисках свободы, добра и справедливости… * * * Мои родные-староверы почти все — родом из Горного Алтая. Даже если они происходят из Орегона, Бразилии, Китая, даже Аляски — все равно их корни — в Горном Алтае! А самые близкие мои родные-староверы — конечно, из Бийска, где я и родился; и с той поры, как я начал что-то понимать, на всю жизнь усвоил: Верх- Уймон, Усть-Кокса, Кокса, Мульта, Катунь, Белуха…и другие названия сел, рек, речек и гор — даже и не зная, что это такое и где находится. Особенно часто упоминался Верх - ний Уймон — родное село матери и тетки — Татьяны Прокопьевны, тети Таси. Она мне была как вторая мать… В конце 1950-х — начале 60-х годов, когда мне было 8—12 лет, родственники мои были еще людьми молодыми. Молодыми, но уже и не молоденькими — под сорок, за сорок. Горный Алтай, где прошли детство и юность, они покинули уже давно, начина - лась пора воспоминаний… Верхний Уймон…И дедушка — Вахрамей Семёнович Атаманов. Именно он упо - минался в первую очередь, не мама даже — Марьяна Карпеевна, не отец — Прокопий Варфоломеевич, а дедушка — Вахрамей, по-книжному — Варфоломей. Он был главой большого кержацкого семейства — полновластный хозяин дома, всего хозяйства, рас - порядитель всех житейских дел. И все это значило одно: он сам — первый работник, не указчик, не приказчик, а — работник. Кстати: кержаками, как я понимаю, сами себя уймонские староверы не называли — так их называли люди сторонние.