Сибирские огни, № 1, 2014

113 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК облачной черноты вспыхивали зарницы. В воздухе пахло травами, но более всех забирала аптечная ромашка. К ночи она издавала сильный пряный запах. Тимоха смотрел на зарницы, думал про Любовино, которое, может быть, существует в какой-то другой жизни, и слушал кукованье кукушки. — Кукушка, кукушка, сколько лет ещё будет стоять Безлюбово? — спросил он у птицы. Та прокуковала два раза и поперхнулась. У Тимохи ёкнуло сердце. Грустный, Тимоха отправился дальше. Он обиделся на кукушку за то, что она так мало жизни отмерила его родной деревне; она стояла полторы сотни лет, а тут вдруг… Он подошел к дому. Его удивило, что в окнах не горел свет. «Неужто улеглась уже?»—подумал Тимоха. И ему почему-то стало обидно. Обычно Настасья всегда дожидалась его, в какую бы пору он ни являлся. Но тут по тёмным стёклам окон прошлись голубые всполохи. Тимоха догадался: «Телевизор смотрит, а свет не включила — экономит». Он вошел в сени, пристроил в углу свой ящик и лопату, затем открыл дверь в горницу. Тут он неловко ступил и споткнулся о приступок. Покачнулся, тело его вдруг как-то разом развернуло, и он ударился лбом о дверной косяк, при этом протяжным гулом отозвался задетый им металлический таз. — Ну и горе муж Григорий, — отозвалась на шум Настасья. И тут же добави- ла: — Хошь бы плохонький — Иван. Тимоха ничего не ответил, он только потирал ладонью ушибленное место и сопел. — Что огня не зажжёшь? Я тебе что — крот, елозить в потёмках? — А ты чо это взял волю — по темноте глуздаешь! Я глядела тебя, глядела — не дождалась, пошла новости смотреть. Тимоха опустился на табурет, прижался спиной к стене. У него пропала охота даже шевелиться, он затих и закрыл глаза. Не то грусть, не то сердечная забота читались на его простом, изрезанном морщинами лице. Из соседней комнаты до - носился шум работающего телевизора, слышались нервозные голоса, которые то и дело перебивали друг друга, что-то гудело и ухало, раздавались какие-то выкрики… Тимоха понял, что речь идёт об Украине. —Во как людям в Европу хочется! —донёсся из темноты возбуждённый голос Настасьи. — Вот уж Евросоюз отучит их сало исты, — продолжала она, возражая голосам в телевизоре. Настасья сделала паузу в надежде, что Тимоха ответит, поддержит её позицию. Но он не откликался. Тогда она ответила сама себе: — Ничо, им из Брусселя капусты пришлют — сразу стройными станут, и никакого тебе… Господи, ну как же его… Вот напасть-то… слово из памяти вы - скользнуло… Тьфу ты — холестерина. Во! Последнюю свою тираду она произнесла, повернув голову в сторону мужа, но Тимоха и на этот раз не отозвался. Удивлённая отсутствием его реакции, она встала, включила свет и обнаружила Тимоху понуро сидящим у дверей. — Ну ты хоть бы сапоги-то стянул, а то гваздаешь повсюду, грязь таскаешь… Чего сидишь истуканом? Тимоха медленно, как бы с неохотой принялся снимать сапоги. Он наклонился и тяжело вздохнул. Тут Настасья встрепенулась: — А чо-то винищем потянуло? Да ты никак набрался? С чего бы это? С какой радости? — Андрюху Прилукова встретил, — с неохотой, через силу ответствовал Тимоха, — он приехал своих навестить да заглянул на могилку к деду. Мы с ним Фёдора Поликарпыча и помянули маленько. —Всё-то нет на тебя угомону, —рассердилась Настасья. —Какой-то ты мужик добойный, гомоённый, всё бродишь за волей, каку-то всё холеру ищешь. И чего тебе втемилось в башку глуздать по кладбищу. Вот спросить кого: ну в уме ли ты? Из годов уж выбился, а всё гомозишь. Не молоденький уж. И что тебе всегда больше всех на- до — хорошим всё одно не будешь, и медаль на тебя не повесят. И ещё набрался…