Сибирские огни, № 1, 2014

111 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК в соседстве с тобой жил тогда фронтовик Семён Черноваленков. На этом месте сейчас городские дом занимают. Вернулся он с войны без обеих ног. Работать в кол - хозе, конечно, не мог, но подряжался в артели табуретки делать, корзины из тальника плёл — тем и жил. А ещё была у него такая низенькая тележка на колёсиках и две культи. Не знаю, сам смастерил или дали ему, только садился он на ту тележку, в руки брал деревянные культи, чтоб руками о землю не опираться, и так передви - гался по двору или по улице. Но чаще — без тележки, на одних культях. Штаны ему сшили кожаные, прочные такие, чтоб не протирались. Вот он руки с культями вперёд выбросит, упрётся на них, а затем, значит, ноги подтягивает к рукам— так и передвигался. А ноги ему отхватило под самый пах, под самое не могу. Всегда он был чем-то занят. Иной раз и нам, ребятишкам, какую-никакую игрушку смастерит — ничего же не было. Одет был обычно в эти самые кожаные штаны и гимнастёрку. А на гимнастёрке медаль эта—«За победу над Германией». И всё бы ничего, да толь - ко приходилось ему ездить куда-то за справками—он зачем-то всё справки собирал. И вот, помню, однажды приезжает он то ли из города, то ль из района. Обычно-то он нас, ребятишек, привечал — ну, безотцовщины мы были все об эту пору. А он, бывало, мастерит своё и нам чего-нибудь рассказывает. Мы тогда всё больше про войну любили. Нам интересно, а мужиков в деревне в то время, почитай, и не бы- ло—все наперечёт. Вот мы к нему и бегали всё: дядя Семён, да дядя Семён, он нас и не прогонял никогда. А тут смурной явился, не то чтоб сердитый, а угрюмый какой- то, что тебе туча грозовая. Мы как раз у него в ограде с сыном его Стёпкой играли. На культях своих он пробрался в калитку, взобрался на крыльцо и так молча сидел какое-то время и всё о чём-то думал. Мы как-то разом почуяли, что не стоит к нему приставать, и притихли. Он скрутил из газеты козью ножку, насыпал махорки, по - слюнил языком бумажку, закурил, а сам всё о чём-то думал. Под конец плюнул на цигарку, потушил, взял культи и — прямым ходом за огород. Мы тогда за ним про - следили. А он придвинулся к забору, постоял, а потом как рванёт с груди медаль и ка-ак швырнёт в бурьян. Мы тогда дюже испугались и ничего не поняли. Обратно он вернулся уж без медали. Видать, ты его медаль-то нашёл, Семёна Черноваленкова. Я так думаю. А может, детишки когда заиграли. Долго ещё мы в тот день беседовали с ним: вспоминали земляков — кто где устроился и как живёт, а кто умер; говорили о деревенских делах и городском житье, припоминали всякие истории. Наши разговоры слышал только тёплый летний ветер, который набегал по временам, колыхал траву, шелестел листвой, обдувал наши лица. Когда мы вышли с кладбища, уже смеркалось, на небе выглянули первые звёзды. Нам было в одну сторону. Он нёс ящик с инструментом, в правой руке держал ло - пату и опирался на неё, как на посох. С разговорами дошли до моей избы. Тимоха потоптался у калитки, и я понял, что ему не хочется лишаться общества, присел на скамью. Тимоха сел тоже. Какое-то время мы молчали. Уже совсем стемнело. Тимоха сидел и всё глядел куда-то перед собой в темноту. Неожиданно он спросил: — Вот ты не знаешь, есть ли где, ну, может, и не в наших краях, деревня Лю - бовино? Не слыхал ли? — Не слыхал, — отозвался я. — Вот и я тоже. А т о как есть? Может, там, в Любовине этом, глядишь, и живут по-божески… А то что — Безлюбово. Безлюбово оно и есть Безлюбово… Может, мы вот так-то весь век бьёмся друг с дружкой и колотимся, что любви в нас недостаёт? Вот у моей Настасьи икона есть: на ней Христос книгу держит. Так там в книге написаны слова: да любите друг друга. Вот чего нам всем не хватает. Он опять умолк и вдруг неожиданно указал куда-то вверх. — А вон Висожары горят — это сияние на небе от них. Я посмотрел туда, куда указывал его крючковатый палец, и увидел россыпь звёзд, раскинутых по небу, точно зёрна по полю. — Раньше примета такая была у нас в деревне: если парень с девкой вместе будут смотреть на Висожары, то любовь меж ними будет крепкая да длинная.