Сибирские огни, № 1, 2014

107 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК мне не нужон, и тут же ему говорит: прощай и видеть тебя не желаю. Что-то всё у них никак не сладится, то ли потому, что жизнь теперь такая — не разбери-пойми, все разъезжаются по сторонам на заработки, опять же квартирный вопрос… Это я так сужу. А один поёт, что никак на свою не наглядится, только он ей без нужды. Вот он стоит, обиженный, и только ветер его губы колышет. Я думаю: что за уродец такой, что у него губы полощутся, точно бабьи тряпки на ветру? И такого любить? Всё я мелодии их песен хочу запомнить, но, хоть убей, моя память их не берёт. И ещё говорить стали как-то непонятно. Я про радио и телеящик говорю. Тараторят, как молотилка. Вроде, по-русски—одно-два слова разберёшь. А остальное не понять— по-каковски. Одна у них там есть такая —барабошит, да быстро так, а как закончит предложение, всё голосом куда-то ввысь улетает. Так вот, бывает, коровы мычат: спервоначалу она, слышь, своё «му-у» ровно так тянет, а под конец вверх забирает. Но то корова, она ж на человечьем ни бельмеса. Слушаешь их, а разобрать ничего не можешь, будто на чужом языке бор о нят. То ли все картавые там да шепелявые? И зачем таких берут? Не пойму что-то… — Это они эфирное время экономят, оно дорогущее, чтобы рекламы больше поставить — от неё ведь все деньги идут, вот и торопятся, — объяснил я ему. — Стараются уложиться в отпущенный срок, чтобы больше информации запихать. —Это как мешок, что ли, набивают —чтоб больше вошло? Вот она и строчит, как Анка-пулемётчица?.. Да, все сейчас бабки колабошат — так, вроде, ноне гово- рят, — после паузы добавил он. —Без денег во все времена было туго, — заметил я, —каждый имеет как умеет. — Так-то оно так, да если б в войну деньги за всё спрашивали…Победили бы? — Что об этом говорить, — прервал я болезненный разговор, — давай лучше деда Фёдора помянем по-русски. Я достал из пакета бутылку водки «Медвежий угол», пару огурцов, хлеб, банку сайры и пластиковый стакан. Стакан был один, поэтому пили по очереди. Я знал, что Тимофей Трофимович водку не жалует, поэтому спросил: — Сколько тебе налить? Он махнул рукой: — Лей из ковша, а мера — душа. От водки Тимоха сразу как-то обмяк, разомлел, глаза его набухли слезой. — Я тут хожу всё и думаю, — начал он, откашлявшись, каким-то голосом, ис - ходящим прямо из нутра. —Вот смотри, сколько у меня тут покойников лежит. Все они когда-то были живыми людьми. На жизнь каждого из них с головой хватило горя, бед и лишений. Нужду после выселки из России перебедовали? Перебедовали. Обжились, глядь — тут революция подоспела, затем Колчака пережили — на тебе колхозы, потом война и лютый голод и холод, опять же—безотцовщина; опять, едва поднялись, и вот — новый порядок — всем бабки колабошить. И выходит: одни за гроши горб наживают, а другие миллиардами ворочают и острова да замки скупают. Как это называется? Из огня да в полымя? Социализм строили, говорили, что на справедливости, и человека так воспитывали. А кого вырастили? Это кто ж там мил - лиардами колабошит? Гляжу—дивлюсь: да те же, кто нас тогда справедливости учил и те, которых в ней растили, а они как один в голос громкие лозунги по всей стране трезвонили. Куда что делось? Как это у них разом всё внутри перевернулось? Какие они — настоящие? У меня нутро аж всколобродило. Хожу я, топчу землю, и один вопрос засел во мне и никак покоя не даёт, вот больше ни о чем думать не могу, — он упёр кулак в грудь и всем телом вытянулся мне навстречу. — В чем тут дело? Что они за люди такие — перевёртыши, отчего так враз переворачиваются? Я тебе вот что скажу, — эти слова Тимоха прошептал чуть ли не заговорщически, —меня недавно осенило… Я не люблю такие разговоры — тут никогда ни до чего не договоришься, по - этому я сделал вид, что не расслышал его последние слова и снова взялся за бутылку. Мы налили ещё, закусили хлебом и огурцами. Я вскрыл ножом сайру.