Сибирские огни, № 1, 2014

104 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК пение хора. Тимоха смотрел вокруг и внимал всему с интересом, пока вдруг не - ожиданно молитвенное пение не прервала тишина. В этот момент служитель подал священнику листочки — внушительную стопку бумажек, и тот принялся читать: «Степан, Мария, Владимир, Игорь, Леонид, Наталья…» И мгновенно, точно ветер прошёлся по полю ржи, — заколыхалась в поклонах толпа, и все, кто находился в храме, тихо запели: Упокой, Господи, души раб твоих, Помяни, Господи, души раб твоих… Священник всё читал и читал, перечислял имена, а прихожане без устали пели и пели, моля Всевышнего не обойти милостью в ином, нездешнем мире завершивших свой земной путь людей. Так длилось довольно долго, пока священник не дочитал последнюю бумажку. И пока он перечислял имена усопших, у Тимохи перед глазами прошла длинная вереница людей. И подумалось ему: вот они, некогда жившие на русской земле —и те, кто в стародавние времена воевал с татаро-монголами, бился на Куликовом поле, с французами и фашистами, ходил с Разиным на стругах по волжским просторам и с Ермаком в Сибирь, пахал землю, строил города и деревни, снаряжал корабли, рожал и растил детей… Сколько же их было у России? В этот момент он почти физически ощутил их присутствие, почувствовал, что все они тут, вместе с живыми — в этом храме. «Трофим», —произнёс священник, и Тимоха вздрогнул. Это было имя его отца, погибшего в боях под Курском. В этот момент он словно увидел перед собой лицо отца, которого знал только по фотографии. Она висела в избе, на ней он был заснят вместе с матерью в первый год их совместной жизни. Тимоха силился всмотреться в это воображаемое лицо, а люди в церкви нескончаемо пели: «Упокой, Господи… помяни, Господи…» Он не понимал, что происходит с ним, откуда взялось это чувство причастности к неизвестным ему людям, а когда священник вынес и под - нял перед народом чашу, он и впрямь поверил, что в ней не вино, а кровь. «Всё правильно, — подумалось ему, — одной кровью мы от века к веку связаны, и ещё духом. Вот и сейчас, как сотни лет назад, возле этой чаши объединились люди». Но то был короткий миг — то ли озарения, то ли наваждения… После, за стенами храма, он нигде не встречал и не чувствовал этого согласия и единения со всеми. Напротив, одна за другой неслись вести о всеобщем нестроении: то что-то где-то взорвётся или обрушится, то потонет корабль с пассажирами или рухнет очередной самолёт, то солдат повесится, а то целая воинская часть сляжет в лаза - рет, то детей чем-нибудь потравят, то опять взорвётся военный склад и обрушится новостройка… Телеящик, донося до людей такие новости, следом показывал, как счастливые и благополучные люди весело развлекаются. «И с какого такого сча - стья?» — спрашивал Тимоха неизвестно кого. «Да, матка, нынче не знаешь, с какой бедой проснёшься, —продолжал он свой монолог, обращённый к матери. —А воруют теперь по-чёрному. Вор на воре сидит и вором погоняет. Такие цифры называют, что и в голове не укладывается. И никого ведь не накажут—все героями ходят. Так-то, мать. А помнишь, дед рассказывал, как когда-то, ещё при царе, один хитрюга купец, я даже фамилию его помню—Пасту - хов, задумал обогатиться. Отлил себе гири из чугуна весом меньше, чем положено. Долго, не долго ли так наживался, однако разоблачили его. Тогда собрали жители мирской сход и присудили ему отлить чугунные сапоги и шляпу, да чтоб он в тех сапогах и шляпе ходил. Неизвестно, носил ли он свои чугунки, да только слава о его делах далеко пошла. В Колывани то было, но эвона где Колывань, а и в Безлюбове про то знали. Сраму-то—на весь мир. А теперь срам—не срам, утёрся и пошёл себе дальше. Сказано: стыд—не дым, глаз не ест. И всё растаскивают по карманам. А на то наплевать, что гораздо большее богатство пропадает. Вот хоть взять наши мес- та — они и лесные, и хлебные. А ещё дальше — Бараба. Про неё всегда говорили: Бараба —молочные реки, кисельные берега. Брать только надо умеючи. Вот, матка, так и живём. И просвету не видать. Я уж точно не увижу. Просто руки опускаются,